Category: 18+

Category was added automatically. Read all entries about "18+".

olga

Самодержавная скрепа и голая сиська Матильды

Посмотрела знаменитую своим скандалом «Матильду». Кинцо дряное, в стиле «красивых живчиков на красивых ландшафтах», но очень профессиональное, без всякой клюквы. Это ж какую туеву хучу денег выделил Мединский на это полотно, если даже после воровства (куда же без него?) были так отлично пошиты роскошные костюмы (даже для статистов — с настоящим, ручным, золотым шитьём) и так изумительно отреставрирована историческая мебель!

В «Матильде» меня больше всего поразили финальные титры, которые шли, наверное, минут пятнадцать, перечисляя всех многочисленных специалистов из множества обслуживающих цехов. И я порадовалась за профессионалов, которые под этот госзаказ получили работу. Музыканты, портнихи, кордебалет, декораторы, мастера фейерверков — все они получили свой кусок хлеба и отлично поработали. Очень понравились артисты, подобранные на главные роли, в основном иностранцы, что правильно, потому что романовская самодержавная элита и была филиалом иностранных императорских домов. И зря волновалась Поклонская — никакой порнографии. И даже если мы и увидели голую сиську Матильды — так это по вине не самой Матильды, а её конкурентки из балетного цеха, развязавшей на её спине лямочку.

Деньги на «Матильду» выделялись под углом самодержавной скрепоносности, однако, полагаю, на публику она должна произвести противоположный эффект. Созерцая все эти интерьеры, костюмы и, самое главное, абсолютно паразитический образ жизни, при котором правящие классы были нацелены исключительно на изощрённое траханье, гастрономические и эстетические удовольствия, массовый телезритель, до сих пор не заподозренный в большой революционности, уж наверняка не захочет восстановления монархии и, конечно, подумает: «Ленина на вас нет!»
olga

Полная (без купюр) известная цитата из Пушкина

Мы в сношениях с иностранцами не имеем ни гордости, ни стыда — при англичанах дурачим Василья Львовича; пред M-me de Staël заставляем Милорадовича отличаться в мазурке. Русский барин кричит: мальчик! забавляй Гекторку (датского кобеля). Мы хохочем и переводим эти барские слова любопытному путешественнику. Все это попадает в его журнал и печатается в Европе — это мерзко. Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног — но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство. Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России? если царь даст мне слободу, то я месяца не останусь. Мы живем в печальном веке, но когда воображаю Лондон, чугунные дороги, паровые корабли, английские журналы или парижские театры и <бордели> — то мое глухое Михайловское наводит на меня тоску и бешенство.

(Письмо к Вяземскому из Пскова в Петербург от 27 мая 1826 года)

http://www.rvb.ru/pushkin/01text/10letters/1815_30/01text/1826/1378_195.htm

Как видите, заведомо исказить первоисточник можно уже одним тем, что вырвать одну фразу из контекста. А контекст недвусмысленно говорит о том, что ссылкой Пушкин считал жизнь не в одном только Михайловском, а, в целом, в России. При всей нежной любви к родному пепелищу и отеческим гробам, конечно. Но при этом он хотел бы жить среди парижских театров и <борделей>. Исторический факт.
olga

Оргия клятвопреступников, или Большое приобретение

У «государственников» появился ещё один повод для гордости — сотни (а может быть, и тысячи) расквартированных в Крыму военных унылыми голосами зачитали текст очередной присяги и остались служить по месту жительства.

Предполагается, что теперь они будут «служить России».

Увы. Они будут служить тому же, чему и служили всегда — своему домику у моря и своим хрякам в своих сараях.

Очередная смена власти — очередной текст очередной присяги. Россия ли, Украина ли, Турция ли, Америка — всё едино.

Потому что главное, при любой власти — домик у моря и хряки в сарае.

Вот такую боеспособную армию приобрели «государственники».

Ну а лучшие, как всегда, берут котомки и уходят, чтобы не участвовать в этой оргии клятвопреступников.
olga

"А как вы вообще можете?" (Или "Неужели непонятно?")

Много всяких разных "женских историй" мне приходилось наблюдать и выслушивать. Про мужей и любовников, про разлуки и расставания, про страсти и мордасти. В них было много всего - и трагического, и комического, и возвышенного, и скабрёзного. Но не было, никогда не было только вот этого, одного-единственного - того, что я хотела услышать всегда, но не слышала никогда и ни от от кого - ни от самых развратных женщин, ни даже от самых добродетельных. У меня всегда вертелся на языке один вопрос, но мне всегда было неудобно его озвучить, чтобы не вызвать недоумённых насмешек. А вопрос был такой: "А КАК ВЫ ВООБЩЕ МОЖЕТЕ, А?"

В смысле: встретились-расстались, переспали-разошлись, что было-что не было, всё течёт-всё меняется, "десять женщин бросили меня, десять женщин бросил я"... А чего такого-то, в самом деле? Да ничего, вроде, на здоровье... И всё равно: непонятно. Неужели же этого никто в себе не чувствует - того, что происходит со всем этим, в совокупности - с телом, с душой, с сознанием, с организмом? Вот именно: тут же нет никакой такой ни религии, ни, ещё меньше, нравственности, потому что речь тут идёт только об органике - да и больше ни о чём, в сущности. Дамы и тётеньки, разве ж это непонятно, разве ж это не ощущается всем вашим организмом, от кожи до утробы? Разве непонятно, что, вместив одно, вместив одного, вы уже просто физически не сможете вместить ничего другого и никого другого? Потому что там, внутри, уже не остаётся ни одной такой молекулы, которая после того оставалась бы точно такой же, какой была до того: там, внутри, всё уже приобрело, необратимо приобрело новое качество, которое, с одной стороны, во всём отличается от старого и, с другой стороны, органически не приемлет чужого, чуждого, отторгает его, выталкивает его вон и, по сути, просто не способно подпустить его, чужое, на сколько-нибудь близкое расстояние.

Никакой нравственности, совершенно никакой, чистая органика...

Неужели же вы ЭТОГО не понимаете?
olga

Как я смотрела порнографический фильм

Вчера (вернее, нет, уже сегодня), просматривая в ночи френд-ленту, я обнаружила там сообщение любимого мною doktor_doktor, в обществе которого, надеюсь, я ещё раздавлю когда-нибудь ту самую поллитровку, каковую он с таким удовольствием протягивает нам со своего юзерпика. Доктор сообщал, что по говноящику крутят концерт Шаова. Одна только эта фамилия, «Шаов», заставила меня вскочить со стула как ужаленную. Вообще-то телевизор «Темп», 1985 года издания, служит мне в последнее время исключительно в качестве подставки для двух замечательных экспонатов народно-прикладного искусства — то бишь для вязанной крючком зелёной салфетки и для стоящей на ней, на салфетке, вязанной (и тоже крючком) фигурки белой собачки с синими глазками-бусинками и с синим же ошейником. Эти две замечательные поделки были изготовлены, ещё до эпохи ГКЧП, двумя прилежными рукодельницами, то бишь моей любимой тётушкой Рафигой Харисовной (из застенчивости она всегда почему-то именовала себя Раисой Ивановной) и моей, как вы понимаете, тоже любимой дочуркой — Александрой Егоровной. Да, вот это было блаженное время: во-первых, в те годы советская власть ещё не была упразднена, а во-вторых… как молоды мы были! Сеанс этого рукоделия в четыре руки происходил, как правило, так: любимая тётушка неслышными стопами входила в Сашенькину комнату, садилась на диван. Рядом с ней садилась Сашенька. Из рукодельной коробочки вынималось по мотку ниток. Обе мастерицы вооружались соответствующими крючками, и… квартира погружалась в священное безмолвие. В комнату было аж страшно зайти, потому что на лицах пятилетней Александры Егоровны и семидесятилетней Рафиги Харисовны был запечатлён религиозный восторг. Совершалось таинство, на которое непосвящённым (типа меня) смотреть было строго-настрого заповедано. Ну так вот я и не смотрела. Я просто охраняла их покой и пекла булочки, стараясь не греметь при этом посудой.

Часа через три обе рукодельницы, взявшись за руки, являлись на кухню и демонстрировали результаты своего труда. Тётушка специализировалась на салфеточках, а дочурка — на фигурках животных. И то и другое было неизменно отмечено печатью мастерства и даже, можно сказать, таланта. Так вот именно поэтому последние дни и почти что часы советской власти неизменно ассоциируются у меня именно с этим — с этой вот священной и наивной предгрозовой тишиной и с тем спокойствием, когда было так хорошо всем — и старым, и малым.

Однако, продолжаю. Итак, вязаная белая собачка на зелёной салфеточке (ну это типа как на зелёной полянке) украшает собой мелкокалиберный телевизор «Темп», который тут у нас в последнее время практически никогда не включается. Да и зачем его включать? Чего я там не видела? «Намедни» упразднили, новости можно из Интернета узнать… Так что если я когда и смотрю программу «Время», то это исключительно только для того, чтобы посмотреть, во что сегодня одета дикторша Екатерина Андреева. Ух, и как же хорошо она одевается — в таком строгом, безупречном английском вкусе! Да, это у неё такой природный, я бы даже сказала, аристократический талант, которого никогда не понять и не освоить одесской плебейке Татьяне Митковой, которая ещё до самых последних пор упрямо щеголяла в розовых кофточках с люрексом, а если и перешла в конце концов на строгие костюмы, то… лучше бы она на них не переходила. А вот Катя Андреева — совсем другое дело: любо-дорого посмотреть — что одежда, что причёска, строгая и гладкая, в национальном вкусе… Отлично! Ну а что эта Катя дура дурой и по уму чистая коза (однажды я прочитала в газете её интервью и по этому поводу ржала весь день без перерыва) — так это, согласитесь, уже детали: волос долог, ум короток, это уже давно было подмечено. А ещё Андреева умеет так красиво губки бантиком складывать: мужчинам, я так думаю, нравится.

Ну так вот, возвращаюсь к началу. Узнав из сообщения высокочтимого юзера doktor_doktor, что по телеку крутят концерт Шаова, я немедленно ринулась к этому самому шайтан-ящику, решительно отодвинула закрывающую экран зелёную салфеточку и принялась лихорадочно крутить колёсики, переключающие каналы. О том, как высоко я ценю творчество Тимура Султановича, говорить, наверное, не стоит: редкий мой пост обходится без цитат из песен этого сына Кавказских гор, которого я упрямо и который уже год считаю выдающимся представителем русской культуры, хотя при слове «культура», накрепко связанным в современном сознании с Михал-Ефимычем Швыдким, в наше время можно безбоязненно хвататься за пистолет. (Во-во, и сам Султаныч по этому поводу замечательно сказал: «Есть такая штука, называется культура… штой-то вы хватаетесь опять за пистолет?»)

Одним словом, как я ни крутила разные колёсики переключательной коробки, на концерт Шаова я так и не вырулила. В отчаянии спрашиваю у виртуального дяди Доктора: «Да где же он, этот разанафемский канал?» И дядя Доктор отчает мне в том духе, что канал-де сугубо буржуинский и принадлежит Березовскому. Тут мне бы, конечно, и плюнуть с досады, но вы же понимаете… знаменитое татарское упрямство! Короче, я снова стала крутить колёсики — но, увы, всё с тем же нулевым эффектом. Ну и в конце концов всё-таки решила этот самый шайтан-ящик вырубить, однако в профилактических целях попрбовала крутануть последнее колёсико - и тоже в последний раз. И вот в этот самый момент из бурных вод серой ряби выплыла цветная картинка. Но это был не Шаов (тем более что к этому времени, по сообщению дяди Доктора, его концерт уже кончился). Это был порнографический фильм (а может, он был и эротический — я человек наивный, разницы тут никакой не вижу). И я с досады решила немного его посмотреть. Ну да, такая вот я бяка. Прости, как говорится, народ православный. Да, кстати, тут вот вчера мой френд eugg риторически вопрошал, как можно считать православной regenta, если она пропагандирует опыт гарема. Ну, дорогой, гарем — это ещё куда ни шло! Гарем — это чистый Восток, наша изначальная, так сказать, традиция, а вот «это самое», то, что показывают по шайтан-ящику, — это, напротив того, чистый Запад, растленный Запад, а потому моя вина, в последнем случае, конечно, безмерна, отчего я ничтоже сумняшеся готова посыпать голову пеплом и без малейшего возражения принять от православной части читателей ЖЖ причитающийся мне по этому поводу херем (да нет, херем — это совсем не то, что вы, может быть, подумали; херем — это иудейский вариант анафемы, отлучения). И херем этот, смиренно признаю, заслужен мною тем более, что такими вот пакостными вещами я оскверняла свои очи в ночь с субботы на воскресенье, в день Господень, сами понимаете. В общем, нехорошо я поступила, да, и нет мне прощения, сознаюсь, mea culpa, как говорится. И тем не менее я стала смотреть это порно с наивным интересом естествоиспытателя. «Не догоню, так хоть согреюсь», согласно поговорке.

И вот тут я сделаю очередное отступление. Надо сказать, что, дожив до почтенных, в общем-то, лет, я продукцию данного жанра как-то никогда ещё не имела случая видеть, хотя со стороны это и может показаться странным. Как-то вот не представлялось до сих пор такого случая. Ну да, а откуда ему представиться, с другой-то стороны? В итальянских операх, которые я люблю смотреть, закованные в броню герои и увешанные фальшивыми бриллиантами героини все без исключения, повествуя о своих страстях, находятся при этом исключительно в вертикальном положении. А в «нашем старом кино», которое я люблю смотреть не меньше, его герои, если они когда и принимают положение горизонтальное, то в этом случае они укладываются в почтенного вида деревянную или никелированную кровать с такими вот красивыми круглыми набалдашниками, причём кровать эта бывает исключительно супружеской и муж в неё ложится при полном параде, в застёгнутой по самое горло гимнастёрке. Ну и жена, конечно, тоже имеет соответствующий вид и ложится на ложе любви тоже наглухо задраенная, как в костюме аквалангиста. И, наконец, самое главное: ложатся они в постель не просто так, ради каких-то там пустяков, а исключительно для того, чтобы обсудить животрепещущий вопрос об экспорте мировой революции и о наращивании темпов индустриализации в СССР. И это вполне объяснимо: ну да, конечно, за день-то они на эту тему не наговорились. Некогда было. В буднях великих строек, сами понимаете.

И вот однако в сегодняшнюю ночь с субботы на воскресенье я неожиданно для себя открыла новый, доселе незнакомый мне жанр, но об этом ничуть не жалею. По крайней мере будет что вспомнить, как говорится. И тут я сделаю очередное отступление. Вот за что я люблю Толстого, Льва, так сказать, Николаевича, так это за то, что ему мастерски давались описания, сделанные своего рода отстранённым взглядом, как бы совершенно со стороны — со стороны человека, не скованного никакими условностями. Например, в романе «Война и мир» очень здоровски описывается, как Наташу Ростову привели в оперу. Ну так вот: окружающие её в ложе дамы обмахиваются веерами и в умилении лепечут «шарман»; господа, конечно, тоже свою шарманку крутят, но при этом, естественно, лорнируют всяких разных дам, стараясь заглянуть им поглубже в декольте. Одним словом, все при деле: певцы и певицы на сцене заколачивают бабки, зрительницы-дамы обнажают свои мраморные плечи, а где-то даже и груди, зрители-мужчины втихаря их рассматривают… Одним словом, высокое искусство, вы же понимаете! И только одна бедная и наивная Наташа Ростова напрягает свой неиспорченный ум, чтобы понять смысл всего этого базара. И она его, конечно, понимает. И смысл этот оказывается, так сказать, вполне толстовским. Типа того, что всё это ваше буржуазное искусство — сплошная туфта и чистой воды надувательство: условность, лишённая смысла и служащая ширмой для совсем других вещей, не имеющих никакого отношения к искусству. Тут я, конечно, согласна с Толстым, но только отчасти: искусство, конечно, теряет смысл — но теряет его только тогда, когда оно утрачивает тот дух, которым оно создаётся и питается. И тогда, конечно, это уже никакое не искусство, а туфта, и гори оно синим пламенем. То есть, в применении к опере, это можно объяснить так: если пение и драматическая игра наполнены любовью, воодушевлением, энтузиазмом, романтизмом, то всего этого жалкого театрального антуража просто не замечаешь. Не замечаешь того, что у певицы бриллианты фальшивые и три подбородка, а у певца правый ус отклеился. То есть нет, не совсем так: замечать-то, конечно, замечаешь, но это тебя не колышет. И даже наоборот: парадоксальным образом это вселяет в тебя дополнительный восторг — в силу контраста между таким жалким антуражем и таким высоким романтическим полётом. И именно поэтому меня никогда не возмущает тот факт, что Розине в «Севильском цирюльнике» лет эдак под шестьдесят. Да насрать! Главное, что поёт она здорово — глубоким, грудным голосом, с чувством, с подлинной страстью, со всеми её оттенками и переливами! А вот Розина двадцати с лишним лет таких высот, как правило, не достигает. Ну да, талия у неё тоненькая, шейка свеженькая — мужчинам смотреть приятно, этого не оспоришь. Ну да, и голосок ей, конечно, поставили, звонкий такой голосок: «Дзынь-дзынь… дзынь-дзынь!» Но радости от её пения — ну никакой, потому что что такое любовь, она не понимает, а самолюбия у неё — выше крыши. Ну, отпоёт она своего «Цирюльника», раскланяется, переоденется в «маленькое чёрное платье», сядет вместе с графом Альмавивой в его «мерин» и поедет вместе с ним бухать в модный ресторан с последующим переездом в графские апартаменты… Никакой поэзии, доложу я вам! То ли дело: пожилая матрона! Нет, вот уж она-то после спектакля никуда не уедет, а будет долго сидеть у себя в артистической уборной, долго смотреть в большое зеркало на своё увядшее лицо, скрытое под толстыми слоями безобразного тонального крема «Балет», и заново переживать все свои бурные и возвышенные чувства — романтические и реалистические. И вот в этот самый момент я бы, будь моя воля, непременно вошла бы тихими стопами в её артистическую уборную, тихо положила бы перед ней на столик одну-единственную тёмно-пунцовую розу и так же неслышно и удалилась бы — из уважения к Искусству. К Любви. К Страданию.

Да, так я, вроде, собиралась рассказать о том, как я смотрела порнуху, и почтенная публика, ждёт этого рассказа, наверное, с нетерпением. Да вы чего, любезные? Я же уже практически всё, посредством метафор, и рассказала. Осталось досказать только самую малость, что я сейчас и сделаю.

Короче, так. Сцена, в зеркальных интерьерах, представляла собой тётеньку и дяденьку в костюмах Евы и Адама соответственно. Они, тётенька и дяденька, методично и ритмично, словно под музыку во время производственной гимнастики, совершали пластические телодвижения. Это была такая безмолвная пантомима, типа греко-римской борьбы под руководством профессионального тренера. При этом тётенька время от времени широко открывала рот, обнажая аккуратные фарфоровые зубы. Тётенька делала вид, что она в упоении стонет от неземной страсти, но со стороны это было похоже на то, как если бы из воды вдруг вытащили большую гладкую акулу и она, акула, истерически бьёт хвостом и от нехватки воздуха разевает рот. Сходство с акулой довершалось тем, что всё тело тётеньки было покрыто ровным слоем какой-то блестящей жидкости. В общем, тётеньку чем-то таким очень художественно залакировали. И всё это дело должно было представлять собой пот, выступивший на её теле в порыве страсти. Я сначала было подумала, что тётеньку предварительно смазали вазелином, но потом мои мысли потекли уже по другому руслу. «Ну да, — возразила я себе, — какой там, к лешему, вазелин, скажешь тоже, Газизова! Это тебе не задрипанный «Мосфильм», а самый что ни на есть Голливуд, тут на высокое искусство бабок не жалеют!» И в связи с этим я снова стала вглядываться в акулье тело тётеньки. «Нет, всё-таки вазелин, — после недолгих колебаний решила я. — Ну и что, что — Голливуд? Там, небось, такие же люди работают, живые люди, которым не чуждо ничто человеческое. В смысле, люди-то воруют везде — хоть в «совке», хоть за кордоном. В ихнем Голливуде снабженцем, небось, подвизается всё тот же Моисей Абрамыч, который при коммуняках на «Мосфильме» крем «Балет» коробками воровал и в Урюпинск его отсылал, где его брат, Соломон Абрамыч, этим вот ворованным кремом из-под полы и подторговывал». Короче говоря, в результате такого рода аналитических размышлений я утвердилась в мысли, что тело тёти-акулы смазали всё-таки вазелином, а не чем другим, более дорогостоящим.

И вот тут-то наступил самый интересный (по мнению режиссёров) момент. То есть предварительная греко-римская борьба Адама и Евы кончилась и началась кульминационная стадия этого поединка: дядя-акул стал в эту акулиху заколачивать свой гвоздь чисто конкретно. Вот тут бы мне, наверное, стоило прикрыть свои глаза программкой, но я этого, грешным делом, не сотворила. Потому как я не состою в «Обществе ревнителей православной нравственности» и, соответственно, никакого подзатыльника от моей бывшей приятельницы Моти за нарушение его устава никак не получу. И в это самое мгновение я, прямо вам скажу, впала в ступор. Но вовсе не потому, чтобы демонстрируемая сцена воспалила моё воображение, отнюдь. Совсем по другой причине. По причине полного отсутствия реализма в этой реалистической, казалось бы, и высокохудожественной картине. Объясню подробнее. Понимаете, какая петрушка: тут крупным планом показывают гениталии этой тёти-акулы, и дядя-акул вроде бы как положено на ней прыгает, но только вот, блин, незадача: самого гвоздя-то здесь как бы и нет! Да нет, прошу понять меня правильно, никакие грешные мысли меня на этот счёт не тревожили, ни в коей мере. Меня одолевал исключительно, так сказать, естественно-научный интерес. И в связи с этим я с неторопливостью ступающей по барханам верблюдицы принялась эту ситуацию всесторонне анализировать. «Как так? — думаю я. — Орган-то этот, надо признать, довольно крупный — а тем более в такой экстремальной ситуации… Куды ж они его, гады, подевали? Может, как-нибудь так хитро заклеили его лейкопластырем телесного цвета? С одной стороны оно, конечно, и может быть, но вот с другой стороны, опять же, это маловероятно: так или иначе какая-никакая выпуклость должна же была остаться...» Короче, в результате тщательной аналитической операции вариант с лейкопластырем всё-таки отпал и мои мысли потекли уже по другому руслу. Тогда я стала рассматривать другую гипотезу и пришла к выводу, что здесь, в этом кинематографическом шедевре, действуют биороботы, которых жадные мерикосы экономно используют с двоякой целью: во-первых, они испытывают полученные в секретных лабораториях продукты генной инженерии и, во-вторых, наваривают при этом бабки ещё и на кинопрокате. Так вот: то ли у них там, в секретной лаборатории, этот самый орган не очень хорошо получился и потому они решили временно его не вживлять, то ли, наоборот, этот орган получился у них настолько хорошо, что он очень даже приглянулся всё тому же неизменному Моисею Абрамычу, снабженцу, и он, по своей закоренелой привычке воровать хороший продукт, решил реквизировать его для себя лично. Тем более что Моисей Абрамыч на своём жизненном пути в этом плане, сами понимаете, малость поиздержался. Ну а поскольку я, как известно, убеждённая антисемитка, то именно на этом варианте моей гипотезы я и решила остановиться. И этот вариант меня вполне удовлетворил.

...А сюжет, тем временем, разворачивался дальше. Пока я ходила на кухню заваривать чай, диспозиция существенно изменилась: дама уже стояла раком, а кавалер совал её в задницу банан. И это меня порадовало, потому что послужило в пользу высказанной ранее гипотезы насчёт Моисея Абрамыча, уворовавшего у биоробота его причиндалы. Тогда, конечно, всё понятно и даже логично: если органа, как мы предположили, у Адама не было, то банан, понятное дело, естественным восполняет его недостаток. Потому что иначе... с какой бы стати? И вот тут я опять принялась анализировать сложившуюся ситуацию. Я стала думать о судьбе использованного банана. И ход моей мысли был примерно таким: "Если после первого дубля банан, что естественно, приходит в негодность, то что с ним тогда делают потом?" Жадный Моисей Абрамыч выбрасывать его, конечно, не станет, а, набрав с десяток таких использованных бананов, наверняка передаст их своему брату Соломону Абрамычу, который работает теперь снабженцем в соседнем павильоне киностудии, где в данный момент снимают фильм про жизнь обезьян. Так что и здесь, как видите, умный жид наверняка наладил своё безотходное производство.

Ну а потом я телеящик всё-таки выключила: восьми с половиной минут мне за глаза и за уши хватило для того, чтобы и оценить феномен порнографического кино, и понять его тайные пружины. Ночь я проспала спокойно, блаженным младенческим сном и теперь, опираясь на полученный опыт просмотра таких высокохудожественных картин, могу сказать с полной ответственностью: «Министерство здравоохранения рекомендует для просмотра детям до шестнадцати».

Что скажете, doktor_doktor? Как там на это дело смотрят служители Гиппократа? Даёт ли таможня добро?

…А вот что концерт Шаова я не увидела - это, конечно, жалко. Придётся раскошеливаться и идти смотреть на Султаныча живьём.

Но вот зато, первый раз в жизни, я посмотрела порно и этим горжусь. Будет о чём внукам рассказать.
olga

Для чего Россия нужна Западу

Истекшую неделю я провела у себя в деревеньке, в своём глинобитном "имении". По вечерам, когда спадала жара, приводила в порядок цветник ("Тюильри", - как говорила про него покойная мама); днём слушала радио, такую замечательную радиостанцию "Благо", вещающую на Коломенский район и его окрестности (итальянские оперы, русские песни, церковные песнопения - а что, кроме этого, ещё и надо-то?), валялась на диване и читала книжки; по ночам купалась в пруду - при свете романтической луны и под плеск плывущей параллельным курсом водяной крысы, то бишь выдры. Гораций, наверное, был бы доволен такой ученицей, живущей, как и он, по правилу: "Beatus ille, qui procul negociis..." ("Блажен тот, кто вдали от дел..."). Правда, у Горация был свой Меценат. Я себе и Гораций, и Меценат в одном флаконе, но живу, право слово, не хуже.

Среди прочитанных за истекшую неделю книг была одна, совсем новенькая, испанская, под названием "Старые друзья" ("Los viejos amigos"), написанная неким Рафаэлем Чирбесом, которого тамошняя критика считает серьёзным и перспективным писателем. Книжка - это сплошной внутренний монолог одного из участников "вечера воспоминаний старых друзей" - тех, кто в 70-х болели идеей революции, справедливого мира, боролись с режимом Франко... Но вот прошло тридцать с лишним лет, они (те, кто остались в живых) встретились, посмотрели друг на друга и подвели грустные итоги: "За что боролись?" В том смысле, что вот франкизма нет - а режим, блин, всё такой же правый и такой же буржуазный, как при Франко, но только гораздо хуже и тоскливее, жизнь унеслась вперёд, жизнь прожита зря...

Вообще-то я очень скептически отношусь к современной "западной культуре", но вот эта книга, как ни странно, показалась мне такой пронзительной в своём отчаянии, такой... русской - в том смысле, что вот если бы наши диссиденты тоже собрались бы на такой вечер воспоминаний, то они, наверное, говорили бы о том же самом. Скажем, так: "Вот мы боролсь с Брежневым, за демократию. Ну вот, Брежнева нет - есть Путин. Социализма нет - есть демократия. Ну и на что мы положили свою жизнь? Кто-то быстро сориентировался, пристроился к этому режиму, кто-то слинял, кто-то не выдержал, помер, а вот мы, все остальные, остались тут какими-то жалкими обмылками..."

В общем, "очень своевременная книга". Я не хочу её переводить, хотя меня и просят: очень уж тоскливая, безотрадная, хотя, в общем-то, честная и верная картина вырисовывается. Но один кусочек из неё я тут, по ходу дела и с лёту, всё-таки для интереса перевела - потому что он, помимо прочего, имеет отношение и к России, к её образу на Западе. И образ этот, что поделаешь, опять получился символическим. Хотя, может, и не всем он понравится.

Итак, вот он, один из этих заключительных эпизодов - внутренний монолог героя, который по окончании этой вечеринки заходит в мадридский бордель.


…вот так вот пьёшь, трахаешься, платишь, а потом тебе становится тошно; ну да, и русская — что надо, и чёрненькая — что надо, и мулатка — что надо; чего говорить, классно, но только вот руки у неё все в мозолях, потому что сначала она мыла стаканы и тарелки, полы и сортиры, и только потом решила, что лучше уж трахаться и зарабатывать себе этим на хлеб. Или, может, она и сейчас по утрам моет посуду, а по ночам трахается — это я понял, это чувствуется: плохо у неё получается, грубо и резко, не умеет она сосать, только трёт и скребёт, а не сосёт. Или, наоборот, это у неё получается очень уж хорошо, просто супер — наверняка она там у себя в стране училась балету или театральному искусству… ну да, где-то там у себя в Советском Союзе, которого уже нет. Как она изображает страсть, как профессионально стонет! «Эй, ты русская, да? Русская?» А она отвечает: «Да нет, я не русская, я из Литвы». Нет, ты только подумай, каковы достижения реального социализма — да это ещё и при том, что реальный социализм был всего лишь прологом к книге, которой только предстояло быть написанной, — дурацким и кое-как написанным прологом, но, даже и при том, ты только посмотри, какие он принёс результаты, какую архитектуру он создал, какие он фигуры изваял, как быстро он превратил бесформенные тела рабынь в тела таких красоток, а вот теперь эти тела продаются Западу по два дуро за штуку, чтобы оплатить внешний долг, чтобы купить пузырь спиртного; швырнули Западу этих милашек, этих красоток, чтобы Запад их развратил, чтобы он их перемолол и похоронил — в обмен на пачку «Кэмела»…