Category: фантастика

Category was added automatically. Read all entries about "фантастика".

olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

III.

Наоми Кэмбелл

Пожилую и востроносую бабёнку из соседнего садоводческого товарищества в нашей семье за глаза никогда не называют Людой, но исключительно Наоми Кэмпбелл. Эта фигура речи, употребление слова в противоположном значении, называется антифразисом — в том смысле, что нет женщины более не похожей на Наоми Кэмпбелл, чем Люда. Люда похожа на иссохшую корягу, измученную хроническим пьянством (если бы коряги имели обыкновение злоупотреблять горячительными напитками, то они выглядели бы именно так, как наша Наоми Кэмпбелл).

Когда-то она даже была соучастницей убийства, совершённого от безделья, но потом переквалифицировалась и встала на тропу тихого воровства. Несколько раз на своём огороде я сталкивалась лицом к лицу с Наоми Кэмбелл, вооружённой железным совочком. Наоми Кэмбелл делала большие глаза, словно удивляясь столь неожиданной встрече, и начинала что-то лепетать насчёт того, что она обеспокоена здоровьем вышеупомянутого Коли, хотя совок в её руках красноречиво свидетельствовал о том, что она пришла воровать луковицы тюльпанов, гладиолусов и георгин. В анафемском черепе Наоми Кэмпбелл поселилась абсурдная мысль о том, что любой посадочный материал, выкопанный в чужом огороде тихим сапом, принесёт на её участке изумительные цветы и плоды. Говорить с Наоми Кэмбелл о существовании садовых центров так же бессмысленно, как объяснять Клаве пользу электронных платежей и парковки машины на гравии. Излишне говорить с ней и о правилах агротехники — почему-то она уверена, что всякую уворованную у меня или даже подаренную мною ей луковицу тюльпана (подаренную с одной-единственной целью — избавиться от её присутствия) лучше всего посадить в самую глубокую лужу. Настоятельно произносимое мной слово «дренаж» отскакивает от её корявого лба, как известный горох. В итоге луковица, что естественно, погибает, а виноватой в этом оказывается… известно, кто, автор этих строк.

Словом, живописная фигура нашей Наоми Кэмбелл как нельзя лучше подходит для того, чтобы проиллюстрировать ею вышеупомянутый «генетический паспорт россиянина».
olga

Эмилия Пардо Басан. Разорванные кружева (Перевод мой)

— Это было так глупо, настолько глупо, что именно поэтому я не хотела об этом говорить; люди всегда приписывают события глубоким и очень веским причинам, не замечая, что иногда нашу судьбу определяют пустяки, самые ничтожные «мелочи»… Однако эти мелочи кое-что значат, а для кого-то они значат слишком много. Сейчас я вам расскажу, что случилось, и я не понимаю, как этого никто не заметил; ведь всё это произошло прямо там, у всех на виду, просто на это не обратили внимания, потому что оно, действительно, произошло мгновенно.

Вам уже известно, что мой брак с Бернардо де Менесесом отвечал, судя по всему, всем условиям, гарантировавшим счастливую жизнь. К тому же, признаюсь, мой жених мне очень нравился, нравился больше всех мужчин, которых я знала и знаю; думаю, я была в него влюблена. Я жалела только о том, что не могла изучить его характер. Некоторые считали его агрессивным, но со мной он всегда был вежливым, обходительным, мягким, но я подозревала, что он пытается таким казаться, чтобы меня обмануть и скрыть неистовство своего угрюмого характера, и тысячу раз проклинала несвободу незамужней женщины, которой нельзя следовать за своим женихом, вникать в суть и получать достоверную информацию, верную до жестокости, потому что только она бы меня успокоила. Я попыталась подвергнуть Бернардо нескольким испытаниям, и он вышел из них с честью; его поведение было настолько безупречным, что я поверила, будто могу без всякого страха вверить ему и моё счастье, и мою будущность.

Наступил день свадьбы. Несмотря на объяснимое волнение, я, надевая белое платье, ещё раз обратила внимание на украшавшую её изумительную кружевную оборку, подарок моего жениха. Эти старинные и подлинные алансонские кружева, шириной в треть вары, принадлежали его семье. Они были изумительными — изысканного рисунка, прекрасно сохранившиеся, они были достойны музейной витрины. Бернардо мне их подарил, расхваливая их ценность, что меня раздражало, потому что, сколько бы ни стоили кружева, мой будущий супруг мог бы предположить, что для меня этого мало.

В тот торжественный момент, увидев, как они выгодно оттеняются плотным атласом платья, я подумала, что искусная работа означала для меня обещание счастья и что их ткань, такая нежная и, в то же время, такая прочная, скрепляла, своими тонкими переплетениями, два сердца. И эта иллюзия меня пленяла, когда я начинала идти к зале, в дверях которой меня ожидал мой жених. Когда, преисполненная радости, я бросилась к нему навстречу в последний раз, прежде чем принадлежать ему душой и телом, кружева зацепились за железный гвоздик дверного косяка, и так неудачно, что, решив их отцепить, я услышала характерный треск разрываемой ткани и увидела, как на моей юбке повис лоскуток изумительного украшения. Да, но тогда же я увидела и кое-что другое — лицо Бернардо, искажённое и обезображенное явным гневом; его глаза пылали яростью, а его полуоткрытый рот был готов произносить упрёки и проклятья… До этого не дошло, потому что вокруг него были люди, но в это краткое мгновение занавес поднялся, и за ним показалась его ничем не прикрытая душа.

Наверное, я изменилась в лице, но, к счастью, оно было скрыто тюлем вуали. Внутри у меня что-то трещало и разламывалось, и радость, с которой я переступала порог залы, превратилась в глубокий ужас. Выражение лица Бернардо было всегда таким же гневным, чёрствым и презрительным, но я обратила на это внимание только сейчас, и вместе с этим убеждением пришло и другое — что я не могу, не хочу связывать мою жизнь с этим человеком — ни тогда, ни когда бы то ни было… И, тем не менее, я продолжала идти к алтарю, преклонила колени, выслушала наставления епископа… Но когда он обратился ко мне с вопросом, правда — стремительная и страшная — сорвалась с моих губ… Это «нет» было произнесено само собой, я произносила его про себя… чтобы его услышали все!

— Но почему вы не рассказали об истинной причине, когда ходило столько сплетен?

— Повторюсь: именно потому, что всё было так просто… Они бы никогда не поверили. Простому и обыденному не верят. Я предпочла, чтобы люди думали, что за этим стоят причины, которые называют серьёзными…
olga

Куда идут эти люди?

Акция «Бессмертный полк» казалась мне подозрительной и искусственной с самого начала, а теперь представляется мне откровенно омерзительной.

О нет, я не хочу «оскорбить религиозные чувства» тех тысяч или даже миллионов, которые тратят своё время и свои порывы на участие в этом шествии мертвецов, идущих неизвестно куда. Не хочу я и сказать, что изначально идея была хорошей, стихийной, а потом была опошлена государством. Это само собой, но дело не в этом.

Дело в том, что изначально за идеей этой манифестации стояло какое-то абсурдное коллективное тщеславие. «Вот, мой дед Иван Иванович воевал, посмотрите на его портрет!» Но никто не смотрит, потому что у каждого — свой портрет своего деда, и чужие деды его не интересуют. А если и интересуют, то с точки зрения массовости, картинки с высоты птичьего полёта.

Но люди всё равно гордятся. Чем? Тем, что дедывоевали? Так время было суровое, и воевать приходилось даже убеждённым антисоветчикам. Участие в войне становилось индивидуальным решением только для романтических подростков допризывного возраста, все остальные подчинялись, как было сказано, суровой дисциплине.

Нет, это шествие производит какое-то, прямо скажем, демоническое впечатление, представляясь какой-то пародией на крестный ход с самодельными иконами. Кстати, в этом году проявили изумительную прыть коммерсанты: Интернет пестрит объявлениями о продаже рамок для портретов погибших, изготовлении воздушных шариков с портретами погибших… А коммерсанты всегда появляются там, где расцветает массовая и махровая пошлятина, сулящая, именно в силу своей пошлости, немалые доходы.

И, главное, куда идут эти люди с портретами своих предков? К какой победе? Всё уже давно проиграли — социализм, Родину, родную землю. Кстати, о любителях защищать «родную землю». Ну так защитите её от мусоросжигательных заводов — в Архангельской, Московской, других областях! Диоксин-то убивает страшнее всякого мифологизированного «фашиста» — медленно, верно и мучительно. Но нет, не шествуют на мусорные полигоны колонны портретоносцев: там защитников «родной земли» ждут батальоны Росгвардии с дубинками, щитами, слезоточивыми газами и даже бронемашиной «Каратель» для подавления народных выступлений.

Однако главное качество так называемого российского общества — массовидность, отсутствие индивидуального сознания, «куда все, туда и я».

Главное — не задумываться и идти в общем потоке.

Так, типа, как-то спокойнее жить.

«Куда все, туда и я», да.
olga

«Не будем разжигать», да?

Вот странно. Лёгкий, бутафорский, но очень эффектный пожарец осветил иллюминацией контур Собора Парижской Богоматери — и какой плач по всему миру! А ровно через неделю, на католическую Пасху, в храмах и гостиницах Шри Ланки погибло около трёхсот человек, христианским храмам нанесён ущерб — но что-то не слышно причитаний христиан и прочих гуманистов. А ведь люди, во множестве погибшие в храмах — безусловные мученики, убитые их религиозными противниками «in odium fidei» — «из ненависти к вере»! Где же благородное негодование? Нет, вы его не услышите — это «неполиткорректно». «Не будем разжигать», да?

Но ведь в запасе у фанатиков ещё много бомб. Нет, не будем разжигать; они разожгут сами. «Наших братьев нужно воспитывать, полноценно их кормить (за счёт соплежуйских европейцев!) и ждать, что они перевоспитаются».

Что ж, они перевоспитываются. Многочисленные мусульманские беженцы в Европе разбивают вдребезги статуи христианских святых в церквях, где устраивают для них комфортабельные ночлежки, гадят в алтарях. Почему? — Потому что это соответствует их вере: ислам считает изображения людей (а особенно пластические) кощунственными, алтари — мерзкими капищами. Так что люди ревностно исполняют законы своей веры. Какие к ним — с этой стороны — претензии? Мы же уважаем любые религии, не правда ли?

Что ж, тогда смиренно приготовимся созерцать новые поджоги, осквернения церквей и взрывы — это так разнообразит мультикультурную палитру.

И Брейвик пусть так и сидит дальше, перевоспитываясь в духе толерантности.
olga

Любовь пчёл трудовых

Общество смотрит «Матильду», приходя к единодушному выводу, что речь идёт о безобидной цветистой дряни, типа плюшевого коврика с лебедями, но только очень дорогого, и, обсуждая выдвижение на президентство Ксюши, Ксюши, Ксюши (но уже не в юбочке из плюша, а в очочках на лице в форме огурца), не менее единодушно считает, что это «чистая клоунада».

А что не клоунада? — Путин, мол, не клоунада: серьёзный человек, вожжи в руках и всё такое.

Да нет, и Путин — клоунада. И президентство — клоунада. И выборы — клоунада. А что — не клоунада?

— Жизнь — тот мир, который, по словам поэта, «страшен и велик». Однако страшное и великое требует соответствующего величия, мужества духа и смелости. Жизнь — это большой мир. Когда-то его масштабность измерялась тем, что в нём «изобретён дизель-мотор, написаны "Мертвые души", построена Днепровская гидростанция и совершён перелёт вокруг света». Теперь это, видимо, новейшие медицинские технологии и альтернативная энергетика. Но при этом люди с удовольствием обсуждают только маленький мир, в котором «изобретён кричащий пузырь "уйди-уйди", написана песенка "Кирпичики" и построены брюки фасона "полпред"».

И, однако же, люди обсуждают только эту дребедень с матильдами и ксюшами, стойкие в своём вековечном интересе к дамским пробковым подмышникам «Любовь пчёл трудовых».
olga

«Нон-конформисты»

Очень некрасиво ведут себя некоторые из тех, которых агитпроп причислил к «друзьям хунты» — а особенно Макаревич и Арбенина.

Они же поют, так сказать, «песни протеста», нет? Они несгибаемые нон-комформисты, равнодушные к мнению легко возбуждаемых и легко управляемых масс?

Это в теории. А на практике Макаревич пишет жалостные письма Путину с просьбой «прекратить травлю» (как будто это Путин, а не обычные теленаёмники снимает контрпропагандистские фильмы), а Арбенина оправдывается, тщетно пытаясь доказать, что «ничего такого» она и не говорила.

Ну и гниловатая же у нас интеллигенция (что, впрочем, не новость)! И их фига в кармане традиционно обёрнута густым слоем ваты.

Так что украинцам, мне кажется, нужно поосторожнее выбирать себе «друзей» из-за восточной границы.

Ещё никто никого не сажает, а люди уже так поломались, что смотреть неприятно.

И, что характерно, люди более чем состоятельные.

Гадость какая.
olga

Было бы нелишним задуматься

Было бы нелишним задуматься над такими любопытными фактами.

При освобождении Славянска люди плакали от счастья, что их, наконец, освободили от «освободителей». И от ужаса — при воспоминании о том ужасе, который они претерпели под их властью.

Теперь «освободители» движутся к Мариуполю. Однако благодарные граждане почему-то не выстраиваются по обочинам дорог с букетами цветов, а в ужасе, у кого есть машины, уезжают из города подальше от своих незваных благодетелей.

Всё познаётся в сравнении, как говорится. Какие бы малоприятные, мутные, вороватые и подловатые люди ни рулили делами на Украине, лучше уж жить без горячей воды, но всё-таки жить, чем погибать ни за что ни про что из-за чужих амбиций.
olga

Противостояние двух гражданских позиций

Десять интеллигентов развернули плакаты пацифистского содержания и пристроились около метро.

Вскоре попёрла со своих работ трудовая, так сказать, Москва. А трудовая Москва теперь работает почти исключительно или охранниками, или в должности «поди-подай»: до революции их называли «люди» и подразумевали под ними половых. Теперь практически все россияне, а особенно в Москве — «люди». Им не хватает только полотенца, перекинутого через руку. А так, действительно, «люди».

Озверевшие от ещё одного дня унижений «люди» стали толпиться около пацифистов и спрашивать: «А это чё?»

Пацифисты принялись терпеливо объяснять, что они против милитаризации, пропагандистского промывания мозгов и оккупации Украины.

И тут «люди» завелись.

— Да ты кто такой? Да как ты смеешь? Да иди в свой Киев поганый и стой там с плакатиками! Путин нас поднял с колен, а ты, сука…

— Я вообще-то никогда не стоял не коленях, — попытался возразить интеллигент в жёлтой футболке.

— Пятая колонна? — наседал на него суровый дядька.

— Нет, мы просто заявляем о своей позиции, разъясняем…

— Разъясняет он. А в рыло?

Суровый дядька в остервенении разорвал пацифистский плакат.

Интеллигенты сплотились и затянули гимн Украины.

«Люди» стали против них стеной и попытались запеть гимн Российской Федерации, но тут выяснилось, что его слов они не знают.
Песенный марафон выиграли у них пацифисты, после чего гнев «людей» начал набирать новую силу, и подоспела полиция.

Так завершилось противостояние двух гражданских позиций.
olga

Патриотические гоблины, любящие хорошо пожить

в стане орков
Личные наблюдения. Пытался делиться, обсуждать ситуацию в Украине с коллегами, партнерами. Какая-то единодушная эйфория, патриотический угар. Полный одобрямс: давить фашистов!

Чувствую себя в окружении то ли орков, то ли гоблинов. Ни одного человека, который бы хоть отдаленно поддержал мою позицию.

А ведь многие из них работают в западных компаниях или делают бизнес по продаже чего-то западного в Россию. У многих шенгенские визы. А про некоторых знаю, что давно задумываются об эмиграции.

И ведь часть этих пацриотов уедет, как только мы перейдем на гречку и соль, точно знаю, а я вот тут со своими прозападными взглядами останусь.


http://ivanklok.livejournal.com/474205.html?thread=2489181#t2489181

Ну да. То-то будет смеху, если Европа, как и обещала, прекратит выдачу виз «россиянам» в случае эскалации военного конфликта. Думаю, патриотические гоблины побегут в европейские посольства первыми и, стуча лысинами в закрытые двери, начнут плакаться: «Я собирался отдыхать на Майорке, пустите меня!»

А им ответят: «Вы же патриоты, да? Ну и отдыхайте на курортах Краснодарского края».
olga

А ведь она так ждала!

Эвридика Анаклетовна Хромосомова возглавляла так называемый Интеллектуальный фонд «Национальное достояние». Суть его работы состояла в том, чтобы, аккумулируя добровольно-принудительные взносы одних нужных людей, выдавать их, в виде премий, другим нужным. А на солидную маржу, разницу между поступлениями и расходами, жила сама Хромосомова, и жила неплохо. Премия «Национальное достояние» вручалась ежегодно. Награждённые, в свою очередь, облагались некоторой данью, в виде платы за полученную награду, и эта дань уходила в премиальный фонд тем первым нужным людям, которые субсидировали, благодаря Анаклетовне, награждение вторых нужных людей. И так эта мельница крутилась несколько лет, с определённой ротацией субсидирующих и награждаемых. А сама Хромосомова, кроме солидной маржи, получала ещё и удовольствие, отираясь среди известных людей — учёных, космонавтов, художников, депутатов, банкиров средней руки и священнослужителей в ранге никак не выше архимандрита (потому что счастье общаться с епископами было выкуплено представителями других фондов, рангом повыше).

В особенном фаворе у Хромосомовой был один архимандрит — невзрачный мужчинка средних лет, с жиденькой клиновидной бородёнкой и беспокойными серыми глазками, вечно метавшимися со скоростью застигнутых врасплох мышей. Да, к архимандриту Феодульфу Хромосомова питала известную слабость, которая, к сожалению, могла выражаться лишь в том, что «национальным достоянием» он, с лёгкой руки Анаклетовны, становился ежегодно, чем вызывал закулисное брюзжание других благодетелей Фонда. «Что за дела, вообще, — говорили они. — Мы платим, а эта крыса трескает. За что?» — «Будьте снисходительны к одинокой стареющей даме, — отвечали им на ухо другие. — В конце концов она сводит нас друг с другом». — «Тоже мне сводница! — возмутился один директор прогорающего банка. — Будто мы и без неё не имеем возможности свестись!»

Но однажды Феодульф, встречавшийся с Хромосомовой лишь раз в год, на церемонии награждения, позвонил ей по телефону во внеурочное время. Сердце Анаклетовны бешено забилось, но священнослужитель незамедлительно взял быка за рога.

— Вы за духовность? — спросил он её в упор, не отвлекаясь на прелюдии и прелиминарии.
— Естественно, я… духовность… это такая духовность…
— Отлично. Значит, вы должны мне помочь.
— Конечно, я постараюсь собрать нужные суммы… ради вас… исключительно ради вас… и духовности.
— Бросьте, — зевнул в трубку Феодульф. — С суммами у меня всё в порядке. Мне нужно от вас совсем не это.
— А что же? — залепетала Анаклетовна, судорожно теребя пуговицу на блузке и покрываясь радужными пятнами.
— Общественное мнение. — Хромосомова сникла, а духовное лицо продолжило: — Нам нужно расширяться. Нашему монастырю, понимаете? Но эти сволочи из Комиссии по архитектурному наследию… Даже денег не берут, чистоплюи. Мы тут хотим снести парочку развалин, а они говорят: «Пятнадцатый век! Это уникально!» Какое же уникально, если они сами в заплатанных штанах ходят? Не иначе, как масоны, враги духовного возрождения…
— Масоны, масоны… — торопливо поддакнула Хромосомова.
— Короче, организуйте общественное мнение за духовность, у вас там должны быть свои рычаги…

Трубка отчаянно загудела, и Анаклетовна взялась за работу. Она ходила. Она звонила. Она сидела в приёмных. Она даже оплатила из своего кармана мощную пиар-кампанию в поддержку духовности и мышиного архимандрита. И своего добилась: лишние здания, да хоть и пятнадцатого века, были снесены, архимандрит выстроил на зачищенной площади элитную гостиницу в национальном вкусе, с подземной парковкой и интимными кабинетами для духовных бесед — и больше уже не позвонил Анаклетовне, даже и со скупыми словами благодарности.

А ведь она так ждала!