Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

olga

Каждому своё

Как густо, однако, пошли события: загорелся, но не сгорел Нотр-Дам, упал на смертное ложе, но чудесным образом воскрес Дима Быков, жертва сальных приключений…

И вот теперь — Сергей Доренко: упал с мотоцикла и уже не восстал. Моментально в море. Сик транзит, как говорится.

А ведь человек так верил в свои машины, в свои мотоциклы, в свой всепобеждающий напор вечного мачо, так уповал на все эти цацки и бирюльки… Говорят, что Доренко был ярким. Но так и что с того? — Петух тоже яркий, но, кроме фанфаронства, ничем не блещет. Фанфаронство Доренко утомляло, и уже после двух эфиров «Серёжи-пастушка» интерес к нему пропадал. Кроме того, оно строилось на откровенной, хвастливой, ничего не стыдящейся продажности. «Да, — говорил Доренко,— могу замочить своим языком кого угодно. Но за большие, очень большие деньги».

И новенький мотоцикл стремительно вынес его на встречную полосу жизни, с соответствующим результатом.

Неподкупный Орхан Джемаль умер в бою, высокооплачиваемый эфирный проститут — от приступа фанаберии, принявшего вид необратимого сердечного приступа.

Каждому своё, да.
olga

Солсберецкий поезд скоро отходит

— Милый, а ты не хочешь посмотреть Солсберецкий собор? А то мы с тобой всё в номере и в номере...

— За номер деньги плочены, значит, пока сидеть надо. Пока не сигнализировали.

— Проти-и-ивный… А на Монбланк, а?

— Ладно, сейчас я только флакончик с духами закупорю. Да, ну тогда уж лучше в этот… как его… Солсберецкий. Кстати, там у меня делишки… по поводу спортивного питания.

— Ты что, новичок, а? Спортивное питание только лохам впаривают.

— Не, это я так, к слову пришлось.

— А на Монбланк?

— Ну, это когда родина прикажет. Предателей везде до х… Давай, братан, шевели копытами, а то Солсберецкий поезд скоро отходит.

—Проти-и-ивный…
olga

Урок толерантности

Вагон метро. День. Сижу, читаю книгу. Передо мной стоит мощный бритый мужчина высоченного роста, весом за два центнера. Его лицо покрыто какими-то ямами и шрамами. Нос был неоднократно поломан. Типаж известный — бывший спортсмен, борец или тяжеловес, ныне охранник.

На остановке входит в вагон и становится рядом с ним другой мужчина, пропорционально сложенный, среднего роста, прилично одетый, с густой, но не длинной бородой. Типаж тоже достаточно известный — культурный чеченец (или дагестанец), скорее всего москвич и уж, во всяком случае, гражданин РФ.

Он стоит молча, никого не трогает. И тут бывший спортсмен раскрывает свой, так сказать, рот и произносит известную тираду относительно черножопых.

Гастарбайтер-азиат непременно отошёл бы бочком-бочком в другой конец вагона, с виноватой улыбкой. Однако тут — совсем другое дело.

— Вам моё лицо не нравится? — спрашивает кавказец амбала с максимальной вежливостью.
— Ну типа да. В морду дать?
— За что?
— Развелось вас тут.
— Вы хотите со мной поговорить?
— Я хочу тебе ряху начистить.
— Хорошо, попробуйте. Выйдем на следующей станции, да?

— Послушайте, — говорю я амбалу, надеясь перевести его в конституционное русло. — Зачем вы пристаёте к человеку? Он вам что-то дурное сделал?
— Хуяссе, — удивился патриот. — А если он террорист и бомбу везёт?
— На это есть полиция, в метро установлены специальные рамки. Если его пропустили, значит, он не везёт ничего запрещённого.
— А чего у него борода?
— А с бородой нельзя? Вот вы бритый, он бородатый, какая разница.

Патриот не удостоил меня ответом, кавказец посмотрел на меня с улыбкой, которую можно было истолковать так: «Спасибо, конечно, но я в заступничестве не нуждаюсь, а особенно со стороны женщин».

На станции оба оппонента вышли.

Если в криминальных сводках по метрополитену ничего такого не зафиксировано, то, значит, обошлось.
olga

Страна советов

На такую сумятицу успели, однако ж, собраться мужики из деревни, которая была, к счастию, неподалеку. Так как подобное зрелище для мужика сущая благодать, всё равно что для немца газеты или клуб, то скоро около экипажа накопилась их бездна, и в деревне остались только старые бабы да малые ребята.
………………….
Участие мужиков возросло до невероятной степени. Каждый наперерыв совался с советом: «Ступай, Андрюшка, проведи-ка ты пристяжного, что с правой стороны, а дядя Митяй пусть сядет верхом на коренного! Садись, дядя Митяй!»
……………………..
«Садись-ка ты, дядя Митяй, на пристяжную, а на коренную пусть сядет дядя Миняй!»
………………………
«Теперь дело пойдет! — кричали мужики. — Накаливай, накаливай его! пришпандорь кнутом вон того, того, солового, что он горячится, как корамора!»
……
Но, увидевши, что дело не шло и не помогло никакое накаливанье, дядя Митяй и дядя Миняй сели оба на коренного, а на пристяжного посадили Андрюшку. Наконец, кучер, потерявши терпение, прогнал и дядю Митяя и дядю Миняя, и хорошо сделал, потому что от лошадей пошел такой пар, как будто бы они отхватали не переводя духа станцию.


От страны советов остались одни советы.

В России никто ничего не делает, но все дают советы.

Виктор Семёнович советует срубить вишню.

Незнакомый дядька в электричке берёт за пуговицу и рассказывает про какого-то мужика, который чуть не гикнулся от жары в метро.

Мадам в лифте советует нажимать на три кнопки сразу, хотя лифт автоматически сам закрывает двери ровно через минуту, и я хорошо это знаю и поэтому не нажимаю ни на какие кнопки.

Какое-то незнакомое мурло советует мне, как переводить с испанского. Я перевожу с испанского уже четверть века, мурло знает только одно испанское слово — «карамба», — но всё равно советует.

Дядя Митяй и дядя Миняй попеременно садятся то на пристяжного, то на коренного.

Бричка намертво застряла в грязи и уже никогда из неё не выберется.
olga

Леопольдо Алас (Кларин). В поезде (рассказ). Перевод мой

Герцог Древлеблагочестивый, маркиз Староблагородный, граф Превозвышенно-Превыспренний, член совета директоров железнодорожного ведомства, ширококолейного и узкоколейного, бывший министр внутренних дел и заморских территорий, едет в вагоне первого класса. Он возмущён, он в ярости, он мечет громы и молнии, и нет пределов его негодованию. И он, по его мнению, имеет для этого более чем веские причины. Вы только представьте себе: с самого Мадрида он ехал совершенно один, растянувшись во всю длину на диване своего купе, которым ему поневоле пришлось удовлетвориться — потому что, из-за нерасторопности служащих, этих тупиц, ему не досталось ни спального вагона, ни чего-то подобного. Ну так вот, вообразите: он так сладко спал, и вдруг, в глухую полночь, посреди Кастилии, открылась дверца его купе… и… У него просят тысячу извинений… В чём дело? «Уж извините, господин: придётся потерпеть» — смириться с присутствием целых двух попутчиков — дамы в трауре, под густой вуалью, и лейтенанта от артиллерии.

Да ни за что на свете! И не надо ему тут говорить ни о какой обходительности, потому что благородный испанец, когда он в дороге, ведёт себя как истый англичанин и абстрагируется от средневековой церемонности. «Свой дом», home (как говорят англичане) своего купе, он защищает яростно, с тем спортивным пылом, которому благородного кастильского герцога — в качестве английского студента — обучили в Англии, в Итонском колледже.

Чтобы он, член совета директоров, сенатор, герцог и бывший министр, разрешил войти в своё купе двум незнакомцам! И это после того как он скрепя сердце согласился обойтись без спального купе, на которое он имеет полное право! Нет-нет, это невозможно, решительно невозможно! Сюда никто и ни за что не проникнет, даже и муха!

Дама в трауре, устыдившись и смутившись, пытается исчезнуть, испариться, скрыться где угодно — да хоть в багажном отделении, среди собак, которые уж наверняка любезнее этого джентльмена… Однако лейтенант от артиллерии преграждает ей путь, загораживает проход и, не позволив ей ретироваться, в высшей степени спокойно и вежливо защищает своё право, право их обоих.

— Сударь, я не оспариваю вашего права жаловаться на железнодорожную компанию, если она, как вы говорите, допустила оплошность… Однако у меня, да и, по всей видимости, у этой дамы тоже — билет первого класса; все остальные купе этого класса уже заняты; освободить новые места на этом перегоне решительно невозможно… зато здесь у вас лишние места есть, и мы их займём.

Начальник станции робко соглашается с лейтенантом; герцог встаёт на дыбы; начальник станции идёт на попятный… Артиллерист зовёт полицейского капрала, который, узнав, в чём дело, толкует железнодорожный регламент решительно, по-военному, и отдаёт свой приказ. Согласно этому приказу, вдова (а он именует её вдовой) и её лейтенант должны оставаться в купе герцога, что, впрочем, не мешает ему жаловаться на нарушение его прав соответствующим должностным лицам.

Древлеблагочестивый протестует, но, в конце концов, успокаивается и даже предлагает великолепную гаванскую сигару военному, случайно узнав, что тот едет туда, где расквартирован его полк — а оттуда военных переправят пароходом на Кубу.

— О, так вы отправляетесь в наши заморские территории защищать целостность Отечества? Похвально, похвально…

— Да уж, не повезло мне во время последней жеребьёвки. Не повезло — так не повезло. Угораздило же меня вытащить этот жребий — вот меня и забрили.

— Что значит «угораздило»?

— Да вот приходится оставлять дома больную мать, больную жену и двух деток. А ведь им ещё и пяти нет.

— Ах, ну да… Что ж, это, конечно, печально, но… Но Отечество! Но страна! Но знамя нации!

— Это разумеется, господин герцог. Это самое главное; это, как говорится, на первом месте. Потому-то я туда и еду. Но мне, знаете ли, жаль расставаться с тем, что на втором месте, понимаете? А вы, господин герцог… Вы-то сами куда едете?

— Ну… Сперва — в Биарриц, потом — на север Франции. Но только всё это я уже тысячу раз видел. Так что я переправлюсь через Ла-Манш и август и сентябрь проведу на острове Уайт. Вы же понимаете: только там и можно прилично отдохнуть… Так что, друг мой, остров Уайт! Ну и, соответственно, его курорты: Коуз, Вентмор, Райд, Осборн…

Дама в вуали и в трауре молча сидит в уголке купе. Герцог не обращает на неё ни малейшего внимания. Просмотрев газету, он возобновляет разговор с артиллеристом, человеком немногословным.

— Это всё никуда не годится. Ни в какие, как говорится, ворота не лезет! Когда я, знаете ли, только начинал государственную карьеру, мне предложили портфель министра заморских территорий, и я согласился — так, чтобы немного попрактиковаться, не более того. Вот тогда-то я и убедился, что нам, если мы хотим всё это спасти, надо действовать решительно, радикально — радикально реформировать управление нашими заморскими территориями.

— Ну и как? Вам это удалось?

— У меня не было времени. Вскоре я перешёл на другую должность — получил пост министра внутренних дел, благодаря моим трудам и заслугам. Да и к тому же… у меня столько обязательств! Но вы, лейтенант, не волнуйтесь: безрассудный мятеж этих кубинских дикарей обязательно будет подавлен; наши героические защитники бьются храбро, как львы; вы только посмотрите, как великолепно погиб генерал… как его там… отважно пожертвовав жизнью в сражении при… при… Генерал… как его там… и другой храбрец, капитан, капитан… как его там… пали в этом сражении смертью храбрых — с тем же патриотическим мужеством, как и самые прославленные мученики этой войны. Тот самый генерал и, как его там, капитан заслуживают того, чтобы им воздвигли памятники и чтобы их имена были выбиты золотыми буквами на мемориальной плите в здании сената… И всё-таки наши тамошние дела плохи, из рук вон плохи! У нас просто никудышная заморская администрация…

…А, так вы уже сходите? Здесь? Пересаживаетесь на поезд до Сантандера? А оттуда — пароходом через океан? Ну что ж, в добрый путь! Удачи, лейтенант, удачи! Возвращайтесь со славой, и да минуют вас пули… Ну а когда вернётесь… сами знаете, где можно провести лето: остров Уайт и его курорты: Коуз, Вентмор, Райд, Осборн…

Лейтенант вышел. Герцог и дама в вуали и в трауре остались в купе одни. Бывший министр попытался, хотя и не слишком деликатно, возобновить беседу.

Дама отвечала ему односложно, а иногда и вовсе не отвечала — просто кивала головой.

Герцог Древлеблагочестивый насупился. Ему стало скучно. Когда поезд подъехал к станции, дама в трауре нетерпеливо прильнула к окну, высматривая кого-то на платформе.

— Сюда, сюда! — внезапно воскликнула она. — Фернандо, Адела! Сюда, сюда…

В купе вошли мужчина и женщина, тоже в трауре. Дама бросилась их обнимать и, задыхаясь от плача, разрыдалась на груди другой женщины.

Объявили об отправлении поезда. Они стали прощаться, опять обнялись, расплакались…

Дама и герцог снова остались в купе одни.

Древлеблагочестивый, сгорая от любопытства и нетерпения, попытался разузнать, в чём тут дело. Он хочет, во что бы то ни стало, узнать, почему они в таком горе, почему в трауре… И получает ответ — холодный, сухой, ироничный, сквозь слёзы. Ответ был кратким:

— Я вдова того самого, как его там… капитана Фернандеса.
olga

ПУТИН, УЗБАГОЙЗЯ!

Я, конечно, понимаю, что у многих моих комментаторов напрочь отсутствуют мозги. Но даже у них, наверное, есть сердце. Ну хотя бы какая-то его часть, ещё не совсем огрубевшая.

Вчера нам по телевизору показали, как "россияне" "поддерживают" оккупационные планы Кремля в отношении Украины. Ничего они не поддерживают. Поддерживают, за деньги, только разные "комиссары ольшанские" и примкнувшие к ним лузеры-шапкозакидатели. А теперь смотрим на "поселян и поселянок", согнанных на митинг. Бюджетников-областников автобусами привезли на проспект Сахарова, вручили им заранее изготовленные плакаты. Люди нехотя пошли. Физиономии скучные, помятые. Всем хотелось домой. Было холодно. Кто-то травил анекдоты, кто-то отрабатывал возможность получить законную зарплату. Никакого имперского энтузиазма не наблюдались. Какой Крым? Какой Киев? Эх, хватило бы денег на электричку, до своего Ступина доехать.

Вот таковы были вчера массы "поселян и поселянок". А теперь посмотрите сюда:

http://tumannaya-feya.livejournal.com/394124.html

Комментировать не буду, только повторю надпись одного из киевских плакатов:

ПУТИН, УЗБАГОЙЗЯ!

Надежды на это, к сожалению, остаётся всё меньше и меньше.

Но она всё-таки есть.
olga

За что?

Дедушка Квачков в расшитой русской рубашке якобы думал о том, что хорошо бы взять арбалет и всех антинародных паразитов перестрелять бы этим арбалетом к чертям собачьим.

Думаю, что практически все, ежедневно встающие по будильнику, чтобы тащиться на ненавистную «работу», думают практически то же самое, притулившись в уголку, в вагоне метро или автобуса: «Хорошо бы взять какой-нибудь арбалет и перестрелять их всех к чертям собачьим: Рюрика Соломоновича — моего шефа, Чубайса и Путина!»

Но, однако, тринадцать лет дали почему-то только Квачкову. За что?

«Сакральная жертва», не иначе. Потому что иначе этого никак не объяснить.
olga

Террония. Дорога в никуда

Северяне презрительно называют южан terronini (в примерном переводе — земляными червями), а сам юг — Терронией (Terronia), страной «лапотников». Но южане не обижаются и даже гордятся: Terronia производна от слова terra, «земля». А земля — кормилица. А кого накормили северные университеты? Северяне, в ответ, горячатся: мы дали миру великую культуру! Южане пожимают плечами: какая у вас, северян, культура? Вы даже не итальянцы, а почти французы. А мы живём там, где останавливался ещё Одиссей. А до Одиссея жили эти… как их там… циклопы. Против циклопов возразить решительно нечего.

…Когда спросишь дядюшку Марко, куда ведёт эта одноколейка, он ответит: «В никуда». — «Не может быть». — «Проверьте сами». И точно: заросшие травой рельсы обрываются прямо посреди каменистой долины. Начали строить при Муссолини, Муссолини казнили — рельсы оборвались. Но дорога, ведущая в никуда, сделана на совесть: уже третье поколение крестьян пытается выкорчевать рельсы из земли, для хозяйственной надобности, — и неизменно терпит поражение: ведущая в никуда железная дорога стала, похоже, такой же частью пейзажа, как выжженные поля, камни и оливковые деревья.

И Одиссей, появись он здесь в этом веке, им, этим так и не заржавевшим рельсам, похоже, и не удивился бы.
olga

Кстати о сакральных жертвах

Делая вид, что в Европе не существует так называемой… э-э-э… ксенофобии (а по сути — всего лишь чувства национального достоинства), общеевропейские власти оказывают дурную услугу своим же гражданам: то, что не легализовано, естественным образом начинает действовать самодеятельно и стихийно, в режиме «неуловимых мстителей». Некто проехал на скутере, пострелял детей еврейской национальности. Теперь вся Франция будет стоять на ушах, искать «сакральную жертву». И наверняка кого-нибудь найдёт, применив аминазин или бутылку из-под шампанского. Найдёт, объявит психом и ненадолго успокоится.

Да, но быстроходные скутеры, в комплекте со стрелковым оружием, имеются у многих, а внутри еврозоны границ нет. И кто и где завтра заведёт свой мотор — этого вам не скажет один предсказатель.

Зато испуганные парламентарии будут голосовать за так называемые антитеррористические бюджеты. Зачем? Чтобы каждого владельца скутера сопровождал, днём и ночью, прикреплённый полицейский? Ну, во-первых, полицейских не хватит, а, во-вторых, французов во Франции всё-таки больше, чем евреев.
olga

Испанский дипломат о пореформенной России

В шестидесятых годах позапрошлого века испанский интеллектуал, в составе дипломатической миссии, совершил путешествие в Россию, о чём и оставил свои заметки, чрезвычайно проницательные и точные, в которых нашлось место всему - и въедливому ехидству, в английском стиле, и искреннему восторгу. Например, сидя в купе для курящих вагона того поезда, который вёз его из Петербурга в Москву, он писал:

По пути из Петербурга в Москву люди переходили из вагона в вагон, и многие сюда, к нам, заходили, привлекаемые тем, что здесь разрешено курить, о чём и гласила табличка на двери вагона, на которой прописными золотыми буквами было написано: «Для курения». Очаровательное слово — «курение»! Думаю, и мы тоже можем обогатить им наш лексикон. И в этом вагоне я услышал, что эта свобода — свобода курить — была предоставлена нынешним императором, Александром II, которого, вследствие этого, здесь всячески восхваляли. Все предсказывали, что данная свобода — это лишь начало, или, так сказать, прелюдия других свобод, более существенных, и что вслед за свободой курения будут дарованы и другие, и бог весть в каком количестве — а особенно свобода печати, которую эти господа столь нетерпеливо ждали, что я было подумал, будто свободу мысли и слова они уже завоевали, хотя и не догадывались об этом, потому что её не запечатлели золотыми буквами, как на табличке, которая дозволяла курить.

И с тех пор доморощенные либералы, надо сказать, нисколько не переменились. А если и переменились, то в худшую сторону, потому что тогда либерализм был привилегией образованного класса, а теперь, благодаря всеобщему избирательному праву, охватил своим тлетворным влиянием даже широкие массы продавцов обуви.