Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

IX
На бульваре Делисиас


Я не хочу жаловаться: мой муж считает, что у меня нет права жаловаться; он мне предложил жить так — от праздника к праздника, от спектакля к спектаклю, на улице. Я не хочу жить такой жизнью? Что ж, тогда так будет жить он. Я не должна жаловаться.

Хуан не понимает, что я мать, что у меня есть дочь, о которой я должна заботиться и которую я должна воспитывать; он наверняка думает, что, накормив её и оставив няньке, я уже выполнила свой долг.

Эти последние несколько дней я провела довольно печально. По вечерам мы с Ольгой и Грасьосой ходим гулять по набережной Делисиас*. Это красивый бульвар с пальмами, апельсиновыми деревьями и сикоморами*, но мне тут почему-то очень грустно.

Мне кажется, будто я выздоравливаю от какой-то болезни, и яркий свет и тёплый воздух навевают на меня печаль, вызывают упадок сил.

Часто мы не доходили до бульвара Делисиас, а садились на скамейку на площади Триумфа*. По тротуару перед зданием Биржи* прохаживаются позументщики, делающие шнуры из разноцветных ниток на катушках, и Ольге очень нравится на них смотреть. В дождливые дни мы с дочкой и Грасьосой спускаемся в читальный зал. Там постоянно сидит французский аббат с мальчиком, которого он учит математике.

Мальчик делает вид, будто он внимательно слушает наставления гувернёра, но заметно, что он и не думает о том, что тот ему объясняет.

Я провела тоскливую, скучную, банальную рождественскую ночь в читальном зале, за чтением французских книг. Дождь стучит по белым и чёрным плитам двора, барабанит по листьям пальм и платанов, а струя фонтана в центре дворика поднимается вверх…

Продолжение следует
olga

Ну и кто здесь лицемер?

Прогрессивная общественность возмущена моральным обликом артистов, вписавшихся агитировать за поправочку и обнуление. «Вы же были хорошими артистами, денег у вас до… в общем, вам по пояс будет, так какого ж рожна?»

Да, но Безруков, Машков, Евгений Миронов — все они получили в своё распоряжение по собственному театру. Оборудованных и обеспеченных на бюджетные деньги, да. Убыточных, да. Но ведь чтобы получить в своё распоряжение такую игрушку, было необходимо известное, прошу прощения за каламбур, распоряжение известно кого. Его симпатия. Его каприз. Почему-то поклонники таланта на такой подарок «любимым артистам» не скинулись. А «любимым артистам» не хочется играть стариков, согласно надвигающемуся возрасту. Ни Санаев, ни Крючков не стеснялись, а теперь принято стесняться. Люди хотят плавно перейти со съёмочной площадки за режиссёрский столик персонального театра и, надвинув бейсболку на уже лысую голову, вальяжно показывать жестами, куда, в какую часть сцены должен передвигаться такой-то актёр, эта живая кукла.

Людям подарили по театру, и они выражают благодарность, расхваливая поправочку. А что они должны были бы делать? Харкнуть в лицо своему благодетелю и сказать ему: «Пшёл вон, лысый карлик, это деньги не твои, а налогоплательщиков»?

Навальный, как это видно по его честным глазам, мечтает сидеть в кресле Мишустина, но ему, за его эскапады, не дают даже тюремных сроков, только штрафчики да административочки. Чтобы отомстить за это кровавому режиму, святой Лёша уезжает со своей семьёй в азиатскую страну, снимает роскошный номер в дорогой гостинице, катается с домочадцами на слонах.

Невзоров, как это видно по его ещё более честным глазам, хочет быть серым кардиналом российской политики и в отместку за то, что его таковым не делают, работает, не хуже Михаила Ефремова, клоуном на корпоративах и демонстрирует своё заработанное непосильным трудом богатство, облачаясь в сюртучки стиля «попугай от Кардена» и украшая гостиную своего изумительности по безвкусности особняка каминами с фальшивой лепниной и столиками на бронзовых орлиных лапах, ровно во вкусе господина Журдена и знаменитых «бюстгальтеров на меху» из пьесы Маяковского.

Ну так и кто, скажите, в этой ситуации лицемер? — Миронов с Машковым, честно благодарящие своего благодетеля за полученные игрушки, или Навальный с Невзоровым, которые были бы рады получить вожделенные игрушки, но крайне неумело скрывают своё неосуществлённое желание дешёвой фрондой с очевидным подтекстом: «О, заметь меня, глупый карлик, только заметь и подари мне вожделенную мною нематериальную игрушку, тешащую моё тщеславие, и тогда ты оценишь гибкость моего языка и медоточивое красноречие моих верноподданных уст!»
olga

На смерть классика

Объявили о смерти режиссёра Марка Захарова, и тут, как водится, началось: «Русский театр умер…» — хотя где здесь русское, и где театр, решительно не могу понять. Захаров работал не режиссёром, а пылесосом, который мощной струёй своего закулисного влияния насасывал для своих, извиняюсь, подмостков лучших актёров, потому что Броневой и Леонов, просиди они, не говоря ни слова, на сцене хоть весь спектакль, всё равно сорвали бы бурные аплодисменты. Актёры милостью Божьей, что говорить. И без всякого Захарова.

В чём заключался его режиссёрский метод, совершенно не понятно. Наверное, в том, что он дремал, прикрыв свои тяжёлые веки, и не мешал артистам делать всё, что им заблагорассудится.

Было бы нелишним вспомнить и моральный, с позволения сказать, облик покойного: всю жизнь высасывать из своего партийного билета щедрые субсидии на всякого рода постановки, а потом, после крушения партии, его прилюдно сжечь. Боже, какая смелость! Ну и чем он тогда отличался от того привластного перевёртыша из его же фильма «Убить дракона», который сначала ходил в сталинском френче, а потом, после убийства «тирана» совершенно посторонним человеком, быстренько переоделся в хрущёвский костюм и объявил себя правителем?

Говорят, фильмы Захарова стали культовыми. Но для кого? За исключением «Формулы любви» (да и то — лишь благодаря блистательной, как всегда, игре «стариков») — для пресловутой «гнилой интеллигенции» с её вечной фигой в кармане, потому что всех остальных, думаю, тошнит от этих толстых намёков на «тиранию» в этих криво скроенных псевдопритчах.

Думаю, этот Захаров был очень завистливым типом, хотя, как острожный еврей, это умело скрывал, потому что он не чувствовал современности, не умел создавать образов современников и, следовательно, подлинно народных спектаклей и фильмов. Где его «Афоня»? Где его «Любовь и голуби?» Где-где, в… А вот псевдомногозначительные сцены из еврейской жизни и разного рода «притчи», шитые грубыми нитками — это пожалуйста, сколько угодно, до тошноты. А если Захаров брался за театральные постановки русской классики, то обязательно ставил её с какой-нибудь фрейдистской заковыкой. Например, в чеховской «Чайке» он обязательно водружал на сцену кровать, на которой, в качестве Нины Заречной, прыгала его непременная дочь Александра, как если бы без кровати и дочкиных прыжков не было бы понятно, из самих реплик героев и сюжета, что Нина состоит в интимных отношениях с немолодым литератором.

«Ах-ах, без Захарова Ленкому конец», — закаркали наши «интеллигентные» галки.

Ну и слава тебе, Господи. Сколько уже можно гальванизировать этот хлам?
olga

Интеллигенция и "культурная революция". Часть двенадцатая

Однако прежде сделаем очередное небольшое отступление и проведём различие между понятиями «творческая интеллигенция» и «богема».

«Творческая интеллигенция» работает только ради денег или ради тщеславия. Если ей не платят денег за «творчество», или если её тщеславие не удовлетворяется, то она с тяжёлым вздохом перестаёт писать стихи или мазюкать красками и, проклиная неблагодарный мир, идёт работать менеджером по продаже паркетной плитки.

А вот «богема» — это образ мышления и образ жизни. Для человека богемы никогда не стоит дилеммы: «Стихи или паркетная плитка». Хотя при этом ему так же, как и всякому, хочется кушать. Но, в его случае, деньги на «кушать» добываются спорадически — или кто-то «накормит» (для чего, собственно, богема и ходит на «творческие вечера»), или, если повезёт, какой-нибудь сноб или бездельник случайно купит картину или закажет написать оду на день рождения любимой собаки. Собаки так собаки — ничего страшного: содержание — ничто, форма — всё. Так рассуждает человек богемы — и отчасти он прав.

«Богема» — это чисто парижское понятие, распространившееся со временем на большинство стран Западной Европы, и её образ был увековечен в знаменитой одноимённой опере Джакомо Пуччини. Собственно, да и сам Пуччини так хорошо написал эту оперу именно потому, что ему был весьма близок и понятен и образ жизни, и образ мышления её героев. Более того: Пуччини, говоря о себе, прекрасно сформулировал и общее кредо человека богемы: «Бог дотронулся до меня мизинцем и сказал: “Пиши для театра и только для театра”». Ключевое слово — «Бог». Человек чудесным образом обретает своё призвание, и оно воспринимается им как своего рода священная миссия, по отношению к которой всё остальное — мелочи. Но при этом человек богемы отнюдь не является бесплотным созданием и вовсе не чурается презренного металла как такового. Если написанная им опера каким-то чудом доходит до подмостков, принося, соответственно, некоторый скромный доход её создателю, то её создатель немедленно покупает ящик шампанского и заказывает себе фрачную пару у лучшего портного. Через неделю шампанское выпивается, а фрачная пара понуро отправляется обратным ходом к тому же портному, но на сей раз за полцены. И снова начинаются суровые будни человека богемы: Бог дотронулся мизинцем — ничего не поделаешь.

Жизнь человека богемы — не для слабовольных. Её история усеяна тысячами трупов тех, кто загубил себя пьянством и отчаянием. Но зато мужественные победители, стайеры этого изнурительного марафона, как правило, получают свои награды — и если не в сей жизни, то уж наверняка в будущей, когда расфуфыренные дамы, сидя в обитой бархатом театральной ложе, обмахиваясь веером, говорят: «Шарман» по поводу оперы, покойный автор которой при жизни не всегда съедал в день столько хлеба, сколько его по норме дают заключённому.

А вот творческая интеллигенция желает недостижимого: «Я хочу делать что хочу — и пусть мне за это платят». Но платить «за это» дураков нет. И в результате творческий интеллигент несколько снижает уровень своих амбиций и ставит перед собой цель более достижимую: «Пристроиться». И они, действительно, так или иначе «пристраиваются» — если уж не менеджерами по продаже паркетной плитки (что, в общем, по плечу далеко не всякому, ибо эта работа требует наличия некоторых бойцовских качеств), то мальчиками на побегушках при хозяевах фондов и дамами для курения сигарет и питья кофе при редакциях сомнительных журналов. И их лица, под влиянием окружающей среды, приобретают несмываемый оттенок надменности в сочетании с лакейством или лакейства в сочетании с надменностью.

А теперь вернёмся к нашей основной теме.
olga

Монолог драматической актрисы

Я — актриса, и этим всё сказано. Театральная — и этим сказано ещё больше. Кино я презираю — в нём невозможно умереть от любви в триста шестнадцатый раз, в одной и той же роли. Поэтому я никогда и не снималась в кино — даже когда была молода и меня просили. Кино — это притворство, театр — жизнь. С её пылью, грязью, дешёвым реквизитом — жизнь.

Недавно мой муж смотрел с галёрки на мой спектакль. Он инженер, совершенно чужд театру и его не понимает, да я и не настаиваю. И вот тут, однажды, сходил. Он взял с собой армейский бинокль и весь спектакль внимательно в него смотрел. А потом, после спектакля, сказал: «Слушай, Катерина, а почему у вас на бутылках шампанского наклеены акцизные марки? Разве в девятнадцатом веке были акцизные марки?» Я погладила его по голове и сказала: «А какая разница? Это всё чистая условность!» А он мне ответил: «Всё равно непорядок». И тогда на следующий день я аккуратно оторвала акцизную марку от бутылки. А муж принёс мне этикетку, которую знакомый дизайнер нарисовал ему по образцу старинной, от вдовы Клико. Я растрогалась и ещё на другой день приклеила её вместо этикетки «Советского шампанского».

Театральная грязь — она в отношениях. Каждый наш актёр — это неразорвавшаяся бомба талантов и амбиций. И чтобы не разорваться, надо уметь надо всем этим воспарить. Мне кажется, что я умею. Если бы не театр, я бы закисла.

Если бы не театр и не муж. Иногда он меня раздражает. Приходит со службы и начинает разгадывать кроссворды. Я ему говорю: «Ты убегаешь от действительности». Он пожимает плечами: «А ты?»

А я хочу в Италию. Но мы никогда туда не поедем, я точно знаю, и это меня убивает, точит и пилит, как тупой пилой.

Но и всё равно — мне хочется, чтобы мы жили долго и мирно и умерли в один день.

Я не хочу умирать в доме для ветеранов сцены, среди бывших трагических героинь в глубоких морщинах и с морковного цвета губами.
olga

Мёртвый сезон

Проходя по оптовому рынку мимо палатки с сыром, я увидела плакат: измученный и старый Банионис поддерживает рукой кругляшок сыра, который он якобы рекламирует. И тогда мне стало жалко заказчиков, которые, выходит дело, заплатили бывшей знаменитости деньги совсем не за то, что он был нанят рекламировать.

Потому что в глазах артиста, некогда всесоюзно известного, читалось: «Я — старый и больной человек, но у меня не хватает денег. В гробу я видел и этот сыр, и вообще всё на свете. Я устал, дайте мне дожить спокойно. Просто мне нужны деньги, понимаете? Да и вообще — всё это грустно. Жизнь грустна. Столько всего сделано, столько всего сыграно — и что?.. Кому всё это надо? Зачем всё это было? Ну и что теперь осталось? - Этот вот надрезанный сыр, который я не буду есть даже и под страхом смерти?»

Ну да, примерно так. Человек жил в Советском Союзе и добросовестно играл в советских фильмах, затаив тоску по «независимой Литве», которую он ещё застал в свои юные годы. И вот — дождался. Вот она — независимая Литва: пожалуйста, кушать подано. Ну и что? Кому он сейчас в ней нужен-то — со своим богатым актёрским прошлым, с опытом работы в кино и театре? Ну да, есть у него свой театр, дождался. А кому он теперь нужен — и он сам, и его театр? Зато вот — независимая Литва - то самое пустое пространство в виде треугольника, которое когда-то занимал вырезанный кем-то кусок сыру. Пустота от сыра. Дырка от бублика. Ну да, но вот зато нет той самой империи, по заданию которой и на благо которой когда-то трудился его герой из «Мёртвого сезона». И зато есть независимая Литва. Может, это и хорошо, не знаю. Они — граждане Литвы, пусть сами и разбираются.

Но Банионису, как видно, хреново. Но словами не скажешь. Да и что он может сказать? Как он это может сказать - что и жизнь, и творчество - псу под хвост? Но зато он хороший актёр — и потому говорит глазами, даже если он и не желает этого сказать:

«Я — старый и больной человек. Мне нужны деньги. Я устал. Жизнь прожита напрасно. Ну и зачем мне она тогда — независимая Литва?»

…Мёртвый сезон.
olga

Галатей и Пигмалиона

Она была оперной певицей.

Он был её поклонником. Он ходил на каждый её спектакль и каждый раз садился на одно и то же место в девятом ряду.

Она это заметила. Ей было приятно. Она чувствовала воодушевление и пела всё лучше и лучше.

Он пришёл к ней за кулисы с букетом, встал перед ней на колени и сказал: "Я от Вас ничего не прошу. Я просто восхищаюсь Вами. Такого голоса, как у Вас, я ещё никогда не слышал".

Она ответила: "Вы покорили меня своей преданностью. Ради Вас я готова оставить сцену. Зачем мне она, если есть Вы?"

Он удивился, поперхнулся и сказал, что ей нет равных, но вот только верхнее "до" третьей октавы...

Она оставила театр и, после недолгого размышления, приняла покровительство одного мецената.

Он был огорчён и озадачен. Сначала. А потом стал играть на бирже и сколотил приличное состояние. "Нет, - говорил он теперь собутыльникам, - с оперными певицами тяжело: они слишком чувствительные, это напрягает. Балерины лучше".