Category: семья

Category was added automatically. Read all entries about "семья".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XVII
Конча «Кокинера»


Теперь муж проводит всё время в своей мастерской. Он снял дом с очень большим амбаром — на улочке недалеко от аллеи Геркулеса*.

Поскольку он приводит туда девушек, и некоторые позируют ему голыми, я не решаюсь туда ходить.

До недавнего времени он рисовал семью цыган из района Триана*. Арселу говорит, что эту картину Хуан должен назвать «В чём только душа держится», потому что все портретируемые худы как щепки.

А недавно в один маленький театр с кинематографом приехала танцовщица по имени Конча Кокинера, и мой муж ходит за ней по пятам, надеясь сделать её портрет.

Кокинера, когда танцует, кажется очень народной, воплощая протест традиционных танцев против модернизма, наводнившего подмостки.

Другой здешний художник тоже хочет писать Кокинеру, и между ним и Хуаном возникло соперничество: они наперебой стараются угодить танцовщице, устраивая для неё ужины, катая её на автомобиле, приглашая на завтраки в кабачок «Эританья»…

Мы не знаем, кто из них двоих победит: похоже, что Хуан щедрее и активней, но зато другой лучше рисует.

Мне стало любопытно, и этим вечером мы вместе с Грасьосой и дочкой пошли в кинематограф, где танцует Кокинера.

Это женщина с зеленоватыми глазами, чёрными волосами, крепким туловищем, широкими плечами, большими руками и загорелой кожей.

Вначале она производит впечатление заурядной танцовщицы, но потом она преображается: она так стучит каблуками, что, похоже, под ней вот-вот затрещит пол; её глаза сверкают так, что становится страшно; губы кривятся, выражая презрение; она показывает белые и крепкие зубы и так яростно извивается, что из её волос вылетают шпильки. Она корчится, как разъярённый зверь, воспламеняя желания мужчин, которые ей аплодируют и кричат.

Вечером в столовой я сказала Арселу, что видела знаменитую танцовщицу Кончу Кокинеру.

— Её зовут Кокинера? — спросил меня Арселу.

— Да.

— Значит, она родом из Пуэрто-де-Санта-Мария.

— Почему вы так думаете?

— Потому что в Пуэрто собирают моллюсков, которые называются «кокинас», и нас, тамошних уроженцев, называют «кокинерос»*.

Арселу сказал, что ему надо сходить повидаться с Кончей. В самом деле, после ужина он пошёл к танцовщице и с ней поговорил.

Утром он мне пересказал свой разговор с ней.

Конча Кокинера была дочерью бедняков, живших в Пуэрто около Приораля*. Судя по всему, она вышла замуж за мошенника, которого Арселу называл «дурачком», и этот «дурачок», решив жить за счёт жены, водил её танцевать в кафешантаны. «Дурачок» был очень доволен, думая, что уже нашёл свою золотую жилу, когда Кокинера, бросив мужа, ушла с одним господинчиком из Хереса, и вскоре появилась как «звезда» в одном из лондонских мюзик-холлов. Кокинера разговаривала с Арселу с большой почтительностью, из уважения к его семье, занимавшей заметное положение в Пуэрто-де-Санта-Мария, и сказала ему, что смеётся и над Хуаном, и над его соперником-художником.

Если бы об этом узнал мой муж, то он бы яростно возненавидел Арселу.

Арселу спросил у Кокинеры, не собирается ли она съездить в Пуэрто, и она ему сказала, что собирается; когда закончится её контракт в Севилье, она отправится в Кадис и проездом побывает в Пуэрто, повидать своих родителей, которые всё ещё живы.

И действительно: Кокинера закончила танцевать здесь, и одновременно вечером Хуан сказал мне в столовой, прикинувшись равнодушным, что мы должны поехать в Пуэрто-де-Санта-Мария.

— Зачем? — спросила его я.

— А тебе не хочется съездить в Пуэрто? — спросил он у Арселу.

— Я ездил туда в прошлом году, повидаться с сёстрами.

— Это красивый городок, его стоит увидеть. Надо туда съездить на несколько дней.

Хуан решил, что там необходимо побывать, что и Арселу, и я сгораем от желания увидеть Пуэрто, и взял на себя необходимые приготовления.

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

Часть третья
I
В Испании


Буду записывать мои впечатления день за днём. Не хочу отвлекать моими письмами Веру. Ей, наверное, тоже приходится бороться и колебаться, но почва, на которой она стоит, гораздо твёрже моей.

Она вышла замуж за соотечественника, человека науки, и живёт в аскетичной обстановке; я же, наоборот, не очень хорошо представляю, что меня ждёт в будущем. Лучше уж тогда писать это для самой себя и немного себя сдерживать, чтобы уже завтра не устыдиться моих чувств, потому что мой прежний опыт научил меня не особенно доверять моей непосредственности.

Моя теперешняя тревога объясняется тем положением, в котором я несколько поспешно оказалась. И вот я снова замужем и теперь, на границе с Испанией, чувствую себя, словно перед той таинственной сказочной дверью, которая с одинаковым успехом может привести как в ад, так и в рай.

Завтра мы поедем в одно риоханское село, где живут родные моего мужа.

Хуан говорит, что я быстро привыкну к Испании, однако тот испанский писатель, с которым я познакомилась в Биаррице, уверял меня, наоборот, что Испания для иностранца — особый мир.

Муж возил меня в Сан-Себастьян*, посмотреть на корриду; сам город мне очень понравился, он такой красивый, но вот зрелище показалось мне отвратительным — и не только потому, что оно производит впечатление жестокости и неблагодарности, особенно по отношению к лошадям, но и потому, что коррида вызывает физическое отвращение.

В начале, когда выходит квадрилья*, создаётся впечатление, будто мы станем свидетелями изящного и быстрого зрелища; когда появляется бык, такой сильный и бесстрашный, ожидание становится невероятным, однако множество физиологических подробностей не только неприятны и омерзительны, но ещё и разворачиваются очень медленно, не представляя ни малейшего интереса.

А вот игра в пелоту*, хотя в ней нет ничего драматичного, показалась мне, наоборот, приятной. Конечно, она далеко не всегда занимательна, но, не причиняя никому вреда, она производит впечатление увлекательного и очень подвижного вида спорта, проявляющего и сноровку, и ловкость.

Хуан говорит, что когда я увижу корриду во второй раз, она мне понравится, но я больше не собираюсь посещать это зрелище.

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XIV
Свадьба


Вера потребовала от Саши отложить свадьбу до того времени, когда она сдаст экзамены и освободится.

Свадьба, без всяких церемоний, состоялась в мэрии. На неё были приглашены Вера, Афсагин и Семеневский с женой. Саша хотела пригласить на праздник свёкра и свекровь, но Эрнест убедил её отложить семейный обед до другого раза.

Стояла такая чудесная погода, что все единодушно решили провести этот день за городом и повеселиться с друзьями, как школьники на каникулах.

Афсагин предложил подняться на гору Салев и посмотреть оттуда на море в тумане, но Семеневский заметил, что такие пейзажи производят грустное впечатление, плохо совместимое с тем весельем, которое должно царить на свадьбе.

— Это вы по собственному опыту так говорите? — спросила его Вера.

— Да.

— Так что же нам тогда делать? — спросил Кляйн.

— Я, — ответил Семеневский, — отправился бы завтракать в какую-нибудь деревушку на берегу озера.

— Тогда давайте поедем в Коппе*, — предложил Кляйн.

— Отлично! А заодно по пути осмотрим дом мадам Сталь, — добавил Семеневский.

Предложение было принято единогласно, и все направились к пристани Английского сада, чтобы сесть на пароход. Афсагин заметил, что было бы нелишним позвонить по телефону в ресторан в Коппе, чтобы приготовили завтрак.

— Блестящая идея. Афсагин гений! — воскликнул Семеневский. — Сейчас его вдохновила муза…

— Ну да, муза пищеварения, — добавила Вера.

— Какая же вы злюка, — отозвался Семеневский. — Если бы вы не были такой хорошенькой, вы были бы невыносимой.

Последовав совету Афсагина, позвонили в Коппе.

В ожидании парохода Саша стала всем раздавать цветы из своего большого букета. Афсагин прикрепил к своей кепке две красные розы, Кляйн украсил свою шляпу цветочной веточкой, а Семеневский вдел в петлицу цветок гардении. И Саша, и Вера, и жена Семеневского прикрепили к груди по букетику цветов.

Пассажиры парохода поглядывали на них с улыбкой. Самым элегантным из всех был Семеневский — в бархатном костюме, в гамашах по колено, в широкополой шляпе и с перекинутым через руку пальто.

Стояла великолепная погода. Небо было ясным, озеро — голубым.

Когда они прибыли в Коппе, на пристани появился жандарм, одетый не так, как в Женеве, потому что Коппе относился к другому швейцарскому кантону.

Весёлая компания высадилась на берег и пересекла посёлок — игрушечную деревушку на берегу озера. Войдя в ресторанчик, они сели за уже накрытый к завтраку стол. Саша была серьёзной и немного задумчивой. Будущее представлялось ей неопределённым; эта тягостная мысль её не отпускала и навевала воспоминания о далёком детстве.

Эрнест Кляйн был весел, разговорчив и очень предупредителен по отношению к своей жене. Семеневский, Вера и Афсагин болтали без умолку. Вера была на редкость остроумна и находчива. Афсагин ухаживал за ней с грациозностью белого медведя, но в ответ на его любезности она презрительно фыркала, что вызывало всеобщий смех. Вера так и льнула к Семеневскому, которого она называла Иваном Ивановичем*, потому что разузнала его имя и отчество. Она постоянно пыталась его уязвить и говорила ему колкости, чтобы его растормошить, стряхнуть с него привычную апатию, а он отвечал с сонным видом, отвечая на её колкости галантными комплиментами, которые иногда вынуждали студентку краснеть и смущаться.

За десертом, пока Вера, Семеневский и Афсагин продолжали шутить, жена Семеневского, Кляйн и Саша затеяли серьёзный разговор о домашнем хозяйстве. А потом, выпив несколько раз за счастье новобрачных и попробовав кофе, молодые люди, как и предлагал Семеневский, отправились осматривать имение мадам де Сталь.

Афсагин рассказал Семеневскому и Вере, как в прошлое воскресенье он ездил в Ферней* посмотреть дом Вольтера, но его туда не пустили, что до глубины души возмутило молодого русского, хотя ещё больше его возмутило то, что забор вокруг сада щетинился бутылочными осколками, чтобы никому не удалось заглянуть внутрь.

— Наверное, это от тех бутылок шампанского, которые выпили теперешние владельцы, — со смехом сказал Семеневский.

— Вот сволочи! — проворчал Афсагин. — Это же надо: закрыть дом Вольтера!

— А что вы хотите? Собственнику всё равно, кому принадлежал этот дом — Вольтеру или господину Дювалю, торговцу тканями. Может, ему даже мешает, что дом принадлежал автору «Кандида»*.

Продолжение следует
olga

Кто-то же их, дураков, пестует

Епископ Тихон (а, по сути, всё тот же Гоша в кургузом пиджачке — вертлявый живчик с изумительными талантами тщеславного гешефтника, в пухленьком сердце которого сказочный византинизм и прочие волшебные абстракции как-то очень гармонично сочетаются с идеей безудержного накопительства «ресурсов») Шевкунов на днях, что называется, сказанул про «ритуальное убийство» царской семьи. И уже неважно, что на момент убийства семья была уже не царской, а деклассированной семьёй граждан Романовых. Неважно и то, что еврейская общественность по этому поводу всполошилась и погрозила пальчиком. Да и хрен бы с ней, свобода слова, то да и сё. Важно другое — что это заявление было чрезвычайно глупо, как, ещё глупее, было и оправдание — что, дескать, ритуальное убийство совершали не евреи, а большевики вообще. Но пардон: любой ритуализм — признак религиозности, омерзительной интернационалистам-большевикам. Большевики могли мстить за народ, за его страдания, символически сосредотачивая эту месть на одной символической фигуре вместе с его присными. Да, но это совсем, совсем другой макарон.

Но вообще если Тихон Шевкунов начинает что-то ляпать вопреки остальному епископату, папе Кириллу и вообще всей камарилье, — это значит, что Шевкунова несёт, и он, как Хлестаков, чувствует в себе силы неимоверные. А потом папа Кирилл даёт ему по шапке, и Шевкунов начинает неуклюже извиняться — да так глупо, что извинения выглядят ещё глупее изначального заявления.

Но вообще всё это, конечно, смахивает на карго-культ. Когда требуются серьёзные охранители — вылезает Поклонская с её мироточивым бюстом — и идея серьёзного охранительства победоносцевского типа оказывается скомпрометированной. Когда требуется серьёзный антисемитизм без жидоедства, как серьёзное средство защиты национальной культуры, — вылезает, со своим языком без костей, вековечный болтун Шевкунов — и последняя становится горше первых.

Но ведь кто-то же их, дураков, пестует.
olga

Слово офицера

— Люся, я к тебе уже тринадцатого жениха посылаю. Почему замуж не выходишь?
— Не нравятся они мне. Да и вообще: какое тебе дело?
— Да я вот сегодня людям пообещал, что женюсь только после того, как выдам тебя замуж.
— А кто тебя тянул за язык — такую ерунду говорить?
— А я знаю? Но раз уж дал слово — должен выполнить. Сама понимаешь: слово офицера!
— Тогда я нарочно замуж не выйду!
— Ну почему?
— Да мне твоя Алинка не нравится.
— А мне нравится.
— Но ты же дал слово офицера?
— Ну?
— Ну вот и держи его.
— Мстительная ты женщина, Людмила.
— Держи слово, Вова!
olga

Всемерно поддерживаю!

А на мой взгляд, надо сделать так: с каждого поцтреота-депутанта взять обязательство пожизненного содержания всех, кто вернётся с войны калеками, а также семей тех, кто не вернётся вовсе.

http://regenta.livejournal.com/739672.html?thread=24526680#t24526680

ЗЫ Холмогоров, Ольшанский, Фролов и прочие шапкозакидатели — уклонисты и белобилетники! Это к вам тоже относится!
olga

Совок наизнанку

В России, в отличие от Америки и даже от Европы, self-made не имеет никаких шансов. Просто набить карманы — имеет, но вот стать «общественной персоной» — никогда.

Вчитавшись в биографии тех, кого пропаганда считает людьми, продвинувшимися самостоятельно, обнаруживаем удивительные подробности.

Например, Михаил Прохоров родился в семье начальника Управления международных связей Госкомспорта СССР Дмитрия Ионовича Прохорова. Через руки Дмитрия Ионовича протекали все потоки той валюты, которая зарабатывалась за рубежом нашими спортсменами. Следовательно, Михаил Прохоров родился в «правильной» семье, среди нужных людей, и в нужное время нашёл своё нужное место в жизни. Это не Форд, не Оливетти и даже не Стив Джобс, понимаете? Мальчик родился там, где надо. Мальчику повезло.

Но интересны биографии не одних только олигархов. Интересны и биографии деятелей искусств. Например, Дарья Донцова — дочь Аркадия Николаевич Васильева, с 1929 года — работника ОГПУ, впоследствии — крупнейшего литчиновника, на поклон к которому, «за шапками» (вспоминайте бессмертную повесть Войновича), приходили, с низкими поклонами, все представители советской литературы.

И даже «оппозиционер» Удальцов — и тот из семьи крупной партноменклатуры.

… С одной стороны, конечно, хорошо, что у нас, в отличие от Польши и Восточной Германии, не было люстрации и никто не сводил ни с кем счётов.

Но, с другой стороны, наше общество как было, так и осталось абсолютно тухлым, замкнутым и сугубо кастовым.

И в нём никогда, решительно никогда не вырастут ни Форд, ни Оливетти, ни Стив Джобс.

Почвы для них нет, понимаете?
olga

Черепаха Тортилла, великолепная женщина

Два миллиарда телезрителей прильнули к телеэкранам, наблюдая за свадьбой принца Уильяма.

Я, как и все, тоже посмотрела.

Правда, все пялились на невесту и её платье, а я смотрела на королеву, бабушку Елизавету.

Бабушка, несмотря на свой серьёзный возраст, всё так же бодра и энергична: ходит без палочки, читает без очков. На ней костюм болотно-песочного цвета, такого же цвета шляпа классического фасона и аккуратнейшие седые букли. И она по-прежнему держит в кулаке уже третье поколение мужчин своего семейства: и её супруг, принц Филипп, сидел на венчании, скромно поджав ножки, и её сын, принц Чарльз, ходит по струнке. А теперь вот и её внук, принц Уильям, не смеет перечить бабушке: если бабушка тестировала его сожительницу целых десять лет, прежде чем дать согласие на его свадьбу — значит, так и надо.

И королева Елизавета, «Лилибет», знает что делает: в своё время она сама, целых семь лет, терпеливо ждала, когда ей позволят выйти замуж за любимого человека.

Она ждала — и другие пусть ждут. И сын Чарльз, прежде чем соединиться с любимой женщиной, должен был пожить в нелепом, но устраивавшем маму браке с истеричной Дианой. Внуку повезло чуть больше: его насильно не женили, но довольно долго мариновали.

И всё равно: мужчины королевского семейства производят впечатление бледных и покорных теней — марионеток воли этой великолепной железной женщины, против которой время бессильно и которая, как черепаха Тортилла, всё так же непобедима и великолепна в своём болотного цвета костюме.
olga

Байстрюк (Из романа "Деревенские хроники Коломенского уезда")

Володька и Нюрка, внуки Поликарпа и дети Натальи, были погодками. Нюрку Поликарп баловал и всякий раз привозил ей с ярмарки пряники, а вот Володьку побаивался и, несмотря на его юный возраст, решительно не понимал. Володька, как и его мать, сторонился людей и не играл со своими сверстниками ни в лапту, ни в орлянку и никогда не ходил с ними на обуховский пруд, чтобы в одной рубашонке ловить раков. В основном Володька сидел в избе за перегородкой, в своей «фатере», и читал Псалтирь.

— Неужто, Наталья, дьячком али монахом сделать его собираешься?

— Это уж как он сам решит, Поликарп Матвеевич, — отвечала ему сноха. — Духовное он изберёт поприще или светское, но без грамоты ему никуда.

— «Поприще»? — удивлённо переспрашивал Поликарп. — Какое такое у мужика может быть поприще? Дело мужика — землю пахать да дом держать.

Наталья отмалчивалась, и Поликарп понимал, что так или иначе, но Володька — отрезанный ломоть. Оставалась Нюрка. Нюрка была простой, резвой и болтливой. Нюрка — своя кровь, настоящая мужичка. Но и Нюрка тоже — отрезанный ломоть: выйдет замуж — и поминай как звали. И Наталья тоже выйдет замуж — баба чистая, работящая, видная… И что останется Поликарпу Матвеевичу? — Ничего, одинокая старость. Было три сына — теперь ни одного нет: одного на ерманской войне убили, другой, лакейская его душа, никогда уже к крестьянской жизни не вернётся, а меньшой вообще без вести сгинул.

Эх! Пропало Обухово, пропало хрестьянство!

Поликарп Матвеевич прошёл по избе, заглянул за перегородку. Володька, чернявый и тоненький, с правильным и прямым, как у господ, носом, сидел на лавке у окна и читал. Дед Слепцов посмотрел на него с неприязнью и мысленно произнёс: «Эх, барчук…» — И добавил про себя: «Байстрюк».

И то, и другое было правдой, хотя Поликарп Матвеевич и не мог доказать этого доподлинно. Однако, ежели давать вещам и людям те имена, которые им соответствуют на самом деле, то Владимира Ивановича Слепцова, как он был записан в гражданских и церковных реестрах, подобало бы назвать Владимиром Феофилактовичем Стояньевым.

А дело было так.
olga

Скорее жалею, чем возмущаюсь

Чем отличается положение наёмного работника (даже и "белого воротничка"), работающего на хозяина, от положения крепостного крестьянина, отрабатывающего барщину?

НИЧЕМ.

Крепостной большую часть недели работал на хозяина, а меньшую - на прокорм себя и своей семьи.

Если рассмотреть, с этой точки зрения, заработную плату наёмного работника, то картина получается идентичной: выходит дело, что работник, получающий тысячу баксов в месяц, но приносящий хозяину четыре тысячи ежемесячной прибыли, на себя работает только один день в неделю, но зато остальные четыре - "на барина".

Высказала эту мысль доброму знакомому. Он с нею согласился.

...Зато потом побрился, нахлобучил кепочку, сделал весёлое лицо и бодрым аллюром побежал к остановке автобуса, чтобы час простоять в пробках, ещё час ехать в метро, восемь часов батрачить и завершить свой трудовой день вечерней пробкой.

Велика сила русского смирения!

И вообще, что это - глупость или мудрость? Или это мудрость в обличии глупости? Или наоборот?

...А я скорее жалею, чем возмущаюсь...