Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

III
Герб Наваридаса


После ужина Хуан, поднимаясь из-за стола, сказал:

— Ладно, мы пойдём прогуляемся.

— А куда вы пойдёте? — спросила его мать.

— Я отведу её в Инохосу.

Инохоса — это семейное имение на берегу Эбро. Хуан вышел из столовой, чтобы приготовить экипаж.

А я тем временем оставалась в обществе четырёх женщин, вынося их допрос. То, что я с трудом говорю по-испански, мне пригодилось, потому что несколько раз я делала вид, будто не понимаю, о чём меня спрашивают, хотя я прекрасно всё понимала.

Вскоре пришёл Хуан. Он проводил меня к экипажу, и мы быстро поехали по дороге.

Желтоватые холмы, засаженные виноградниками, не красивы, когда видишь их вблизи. Мы остановились в одном маленьком одиноком селе и сошли на площади. Это село называется Наваридас, и раньше оно почти целиком принадлежало семейству Веласко. Эта деревня прячется в котловине, и поэтому, как мне сказал Хуан, про Наваридас говорят, что в него трудно войти, но ещё труднее выйти.

Сойдя на площади, мы вошли в церковь — большую, просторную, со старинным и очень красивым иконостасом.

Когда мы снова вышли во двор, к Хуану подошёл местный священник, чтобы с ним поздороваться.

Пока они разговаривали, я рассматривала эти старые пожелтевшие дома на площади. Почти все они были заперты. Один из них, низенький и красноватый, с двумя решётками по обеим сторонам, с железными крестами, привлёк моё внимание своим гербом на стрельчатом замковом камне арки, обрамляющей вход.

Этот небольшой герб почти искрошился под действием воздуха и сырости. На нём изображены три сжатых в кулаках кинжала в форме креста, вонзённых в три сердца. Из каждого сердца сочатся капли крови. Герб окружён этой простой надписью: «Таков уж мир»*.

Таков уж мир! То есть в нём нет ничего, кроме жестокости, дикости, неблагодарности.

Опасаясь, что я не вполне поняла смысл герба, на всякий случай я спросила у мужа и священника, что он означает, и они мне ответили то же, что я и предполагала: эта надпись гласит, что всё в этом мире — жестокость, страдания и скорбь.

Кем, интересно, был человек, которому пришло в голову поместить на своём доме такой печальный герб? Что с ним произошло? Какие он перенёс страдания и скорби?

Попрощавшись со священником и осмотрев имение семьи Хуана, мы выехали из села. Возвращаясь, мы увидели на дороге ехавшую на осле женщину с ребёнком на руках и идущего позади слепого, который держался руками за круп осла. За спиной у него была гитара в кожаном чехле. У них был такой трагический вид!

— Что это за люди? — спросила я Хуана.

— Бродяги. Он, наверное, играет в деревнях на гитаре, — ответил мне муж, — а женщина поёт и просит милостыню.

Какая несчастная у них жизнь! Если бы я об этом помнила, то никогда бы не жаловалась.

На закате мы уже были дома. Я уложила девочку и приготовилась к долгому, тягостному и церемонному ужину.

А потом в столовой появились гости: приходской священник, несколько старых дам и какой-то доисторический беззубый щёголь — такой галантный и церемонный, что он мне надоел.

Продолжение следует
olga

Святая София, или домашние тапочки религии, не производящей никакого действия

Благонамеренная псевдохристианская «общественность» «выражает сожаление» в связи с возвращением храму Святой Софии того статуса мечети, который он в своё время приобрёл после захвата турками Константинополя.

Выражать сожаление не возбраняется, но одним только сожалением реакция и ограничивается, в данном-то случае. Зато представим себе противоположную ситуацию: в эпоху Средневековья христиане завоёвывают мусульманский город, обращают его мечеть в храм, потом, во время секуляризации, делают его музеем, во избежание межконфессиональных конфликтов, а теперь снова принимают закон о превращении изначальной мечети в православный храм.

И сколько бы мусульманских фанатиков положили бы свои и чужие жизни, чтобы вернуть изначальной мечети статус мечети!

О чём это говорит? — О том, что христианство давно перестало быть общественной, действенной, внушительной силой, то есть стало той солью, которая перестала быть солёной. А религия, добровольно низводящая себя до роли домашних тапочек, не вызывает никакого уважения и, следовательно, не принимается никем в расчёт.

Христианство, как бы ни зубоскалил Невзоров, ещё долго будет использоваться в качестве домашней медицины, успешно коммерциализируемой бизнесменами от её иерархии, — но и не более того.

А вера, за которую не умирают, которую не отстаивают и не распространяют, справедливо удостаивается презрительно-снисходительного отношения со стороны тех, кто уж за свою-то веру не щадят ни себя, ни других.
olga

Кларин. Подёнщик (Перевод мой)

Мятежники несли с собой фонари и факелы. Читальный зал озарился красным светом, перемежаемым полосами огромных колеблющихся теней. Людей, поднявшихся в читальный зал, было немного, но они страшно лютовали.

— Господа! — очень решительно воскликнул Видаль. — Во имя прогресса умоляю вас не сжигать библиотеку… Наука беспристрастна, история хранит нейтралитет. Эти книги… они ни в чём не виноваты… они не говорят ни «да», ни «нет»: в них чего только нет. Вот здесь, в этих фолиантах, — творения святых отцов, и некоторые фрагменты их сочинений оправдывают вашу борьбу с богачами… Вот здесь, на этой полке, собраны труды социалистов и коммунистов 1845 года… А на этой полке — сочинения Лассаля… А здесь — «Капитал» Карла Маркса. А во всех этих Библиях, их бесценном собрании, — множество аргументов в пользу социализма: субботний год, юбилейный год… да и сама жизнь Иова… Впрочем, нет: жизнь Иова — не аргумент в пользу социализма. Нет-нет, это серьёзная философия; её поймут просвещённые бедняки далёкого, очень далёкого будущего!..

Фернандо задумался и прервал свою речь, забыв об опасности, грозившей и ему самому, и библиотеке. Однако его речь, хотя её едва поняли, возымела действие. Главарь, который был полемистом на современный лад, спорщиком из кофеен и клубов, одним из тех спесивых демагогов-краснобаев, которых у нас так много, протянул руку, чтобы усмирить волну народного гнева…

— Спокойно, — сказал он, — давайте действовать по порядку. Выслушаем этого буржуя… Свет размышления должен предшествовать огню мести. Давайте подискутируем… Докажи нам, что эти книги нам не враги, — и ты их спасёшь от пламени. Докажи нам, что ты не презренный буржуй, не тунеядец, живущий, словно вампир, кровью рабочих… и мы тебя пощадим; сейчас твоя жизнь висит на волоске…

— Да нет, смерть ему… смерть этому… софисту! — крикнул один башмачник. Его все боялись, потому что он употреблял это слово, которого не понимал, но произносил его правильно и с пафосом.

— Он софист! — повторили окружающие, и дула дюжины винтовок приблизились к лицу и груди Фернандо.

— Спокойно!.. Спокойно!... Погодите!.. — воскликнул главарь, не желавший убивать этого софиста прежде, чем одержит над ним победу. — Давайте его выслушаем, давайте подискутируем…

А Видаль рассеянно, не думая о грозившей ему огромной опасности, изучал психологию толпы, или, как он её называл про себя, социальную тератологию — это дикое безумие, державшее его в своих лапах. Одновременно ему приходила на память картина сборища сумасшедших из третьего акта оперетты «Играть с огнём», и он представлял себе мистера Флайндера и ему подобных, которые, в конечном счёте, и были виновниками всего этого смятения идей и страстей. «Логика, ставшая запутанным клубком, начинённым порохом, чтобы служить фитилём для социального взрыва!..» — думал он.

— Смерть ему! — снова закричали мятежники.

— Нет, пусть сначала оправдается… пусть расскажет, кто он такой и как зарабатывает себе на хлеб…

— О, так же честно, как и ты! — воскликнул Видаль, повернувшись к тому, кто это сказал. Решительный, гордый и пылкий, он отводил от себя нацеленные на него ружья, мешавшие ему видеть противника.

Его задели за живое.

Продолжение следует
olga

Обходчица (Повесть)

IV.

Через неделю настоятельница вызвала Марию к себе и завела разговор в неожиданно плаксивом для столь суровой женщины регистре.

— Ох, трудно, трудно, милая, монашеское житие… Не знаем мы, бедные, ни услад, ни сладостей, тогда как без сестринской ласки… без любви…

А дальше всё произошло с головокружительной, не поддающейся пониманию скоростью, словно в кино сумасшедшего модерниста. Настоятельница медленно подняла своё грузное тело, подняла свою чёрную одежду и снова села, раздвинув ноги. Марию обдал тошнотворный запах тухлой селёдки, но она не понимала происходящего до тех пор, пока женщина с бородавкой властной рукой не опустила её на колени.

И тут до Марии дошло. Она об этом только читала — кажется, у Дидро, в рамках учебной программы, но совершенно не представляла себе этакой обыденности в столь святых ортодоксальных стенах.

Мария резко встала, быстро огляделась, схватила стоявший рядом бронзовый подсвечник, занесла руку… Настоятельница завизжала, в кабинет стремительно вошла, понимающе улыбаясь, молодая келейница. Женщина с бородавкой медленно встала с кресла, махнула ей рукой, словно её прогоняя, и мёртвыми, ненавидящими глазами посмотрела на Марию, которая, опустив подсвечник, продолжала крепко сжимать его в руке.

— Ну уж, и пошутить нельзя, — примирительно сказала настоятельница.

— Паспорт, — твёрдо сказала Мария.

— Что?

— Паспорт мой верните.

Настоятельница открыла ящик стола и швырнула на него паспорт. Мария его взяла и пошла к двери.

— Тебе всё равно никто не поверит, — крикнула ей вслед попечительница святой обители, но Мария была уже в коридоре.

Продолжение следует
olga

Эмилия Пардо Басан. Разорванные кружева (Перевод мой)

Получив приглашение на свадьбу Микаэлиты Арангис с Бернардо де Менесесом и не имея возможности на неё прийти, я очень удивилась, узнав на следующий день — обряд должен был состояться в десять вечера, в доме невесты, — что она, у самого алтаря, на вопрос епископа Сен-Жан д’Акра, готова ли она взять Бернардо в мужья, ясно и чётко ответила «нет», а когда удивлённый епископ повторил свой вопрос, а она подтвердила свой отказ, жених, вытерпев самое нелепое в мире положение, продлившееся четверть часа, был вынужден удалиться. Гости разошлись, и венчание не состоялось.

Такие казусы случаются, и мы читаем о них в газетах, однако они происходят среди простонародья, среди людей самого скромного звания — там, где условности не препятствуют откровенному и спонтанному выражению чувства и воли.

Особенностью сцены, возникшей из-за Микаэлиты, была та среда, в которой она произошла. Мне кажется, будто я вижу место действия, и не могу себе простить, что не увидела этого собственными глазами. Я представляю себе гостиную, битком набитую людьми высшего общества; дам в шелках и бархате, с ожерельями из драгоценных камней и с перекинутыми через руку белыми мантильями, чтобы надеть их, когда начнётся обряд; мужчин со сверкающими орденским планками или военными орденами, приколотыми к фракам; роскошно одетую мать невесты — хлопотливую, услужливую, подходящую к гостям и получающую поздравления; растроганных сестрёнок, очень хорошеньких (старшую — в розовом, младшую — в голубом), в браслетах с бирюзой, подарке будущего зятя; улыбчивого епископа, которому предстоит благословить брак, — то серьёзного, то благодушного, отпускающего светские шуточки или позволяющего себе сдержанную похвалу, пока там, в глубине залы, угадывается священная часовня, украшенная цветами, множеством цветов, от пола до купола, на вершине которого сходятся гирлянды из роз и снежно-белой сирени на искусно расположенных зеленеющих ветках, а на алтаре — статуя Пресвятой Девы, покровительницы аристократического семейства, полускрытая пеленой флёрдоранжа в ковчеге, присланном из Валенсии богачом Арангисом, дядей и шафером невесты, который из-за старости и болезни не смог приехать лично (обстоятельство, которое здесь обсуждают, подсчитывая размер чудесного наследства, причитающегося Микаэлите и обещающего сделать пару, которая проведёт медовый месяц в Валенсии, ещё счастливей). Я представляю себе жениха, стоящего среди мужчин — немного нервничающего, слегка бледного, непроизвольно покусывающего свой ус и наклоняющего голову, чтобы ответить на обращённые к нему деликатные шутки и льстивые фразы…

И, наконец, я представляю себе, как в проёме двери, ведущей во внутренние комнаты, появляется своего рода видение — невеста, черты которой едва угадываются под пеленой тюля и на которой, пока она идёт, шуршит шёлк её платья, а в волосах, словно усыпанные капельками росы, блестят драгоценные нити старинного свадебного убора... И вот уже начинается обряд, пара идёт, сопровождаемая шаферами, непорочная невеста преклоняет колени рядом со статным и молодцеватым женихом… Родственники теснятся впереди, отыскивая лучшее место, чтобы увидеть друзей и зевак, и, в тишине и среди почтительного внимания присутствующих… епископ задаёт вопрос, на который она отвечает резким, как выстрел, и решительным, как пуля, «нет». И — опять-таки мысленно — я представляю себе изумление уязвлённого жениха, порыв матери, бросающейся защитить свою дочь, настойчивость епископа, за которой скрывается его изумление, потрясение присутствующих, и жадный вопрос, который сразу же обращают друг другу гости: «Что такое? В чём дело? Невеста заболела? Она говорит “нет”? Невероятно… А это точно? Ну и дела!..»

Всё это, происходя в обществе, становится страшной трагедией. И, в случае Микаэлиты, вместе с трагедией — загадкой. О причине внезапного отказа так никогда и не узнали.

Микаэлита ограничивалась тем, что говорила, что она поменяла своё мнение и была вольна и свободна отвечать отказом даже у алтаря, пока она не произнесла «да». Близкие люди ломали голову, выдвигая невероятные предположения, однако несомненным было то, что все, вплоть до рокового момента, видели, — то, что жених и невеста были довольны и без памяти влюблены друг в друга. Подружки, которые, за несколько минут до скандала, зашли к невесте, чтобы полюбоваться её нарядом, рассказывали, что она была ужасно довольна и находилась в приятном возбуждении. Всё это делало странную загадку ещё более тёмной, давая пищу сплетням, питавшимся таинственностью, и вынуждая людей толковать дело в неблагоприятном свете.

Через три года — когда почти уже никто не вспоминал о том, что произошло на свадьбе Микаэлиты, — я встретила её на модном курорте, куда её мать приехала пить воды. Курортная жизнь как нельзя лучше располагает к откровениям, и молодая Арангис стала моей близкой подругой — настолько, что однажды вечером, по пути к церкви, она мне открыла свою тайну, заверив, что разрешает мне её разглашать, потому что она уверена, что такому простому объяснению никто не поверит.

Продолжение следует
olga

Бедный Лиз (Повесть)

III.

Квартира представляла собой двухкомнатную «распашонку», разделённую узким коридором. По каким-то деталям — вышивке на подушках и скатертях — чувствовалось, что когда-то всё это прибирала женская рука, и за всем этим следил женский глаз, но это было так давно, так давно… Столы, стулья, топчан — всё это сгрудилось в каком-то беспорядке, словно в недоумении. По углам стояли пустые стеклянные банки — видимо, от давным-давно съеденных солений и варений. Разного размера и жанра книги были разбросаны повсюду. В углу стоял старый ламповый телевизор, покрытый кружевной салфеткой, на которой стояла статуэтка в виде девушки, держащей спутник. Словом, время здесь остановилось в начале шестидесятых годов.

Верёвкин усадил меня в старое кресло минималистического дизайна, эпохи «Операции Ы», поставил на такой же старинный, причудливой формы, журнальный столик тарелку с кукурузными хлопьями и принялся рассуждать о нисхождении Святого Духа.

Мне стало скучно.

— Скажи, а почему тебя зовут Леопольдом? — спросила я, совсем не в тему.

— Так меня назвала мама, — сухо, недоверчиво и даже обиженно ответил Верёвкин и вернулся к нисхождению Святого Духа.

«Мама, — подумала я. — А как же папа?»

— А папа от нас ушёл, — ответил Леопольд, словно прочитав мой немой вопрос.

Продолжение следует
olga

Бедный Лиз (Повесть)

I.

С Леопольдом Верёвкиным я познакомилась тогда же, когда и с несчастной Светланой, — в начале девяностых, и тоже в редакции «Церковного благочестия». Правда, он там не работал, а приходил туда в качестве читателя, принося или письма с рецензиями на статьи, или собственные статьи, которые никогда не печатались, по причине их замысловатости. Замысловатым было и само сочетание его имени и фамилии — настолько, что вначале я восприняла его в качестве шутливого псевдонима, хотя всё это оказалось подлинным — и таким же нелепым, как их обладатель.

Внешне Леопольд представлял собой то ли старого юношу, то ли молодого дедушку, человека в диапазоне от восемнадцати до восьмидесяти, хотя, как позже выяснилось, ему было слегка за тридцать. Он был не столько худ, сколько иссушён, необыкновенно хрящеват, прыщав, а его причёска сводилась к длинным и довольно засаленным слегка курчавым волосам грязно-серого цвета. Однако все эти видимые недостатки компенсировались чистыми, наивными и проницательными серо-голубыми глазами того редкостного цвета, который особенно ценим в Испании и имеет там особое наименование —«garzos», «ojos garzos». Словом, Верёвкин имел вид чудаковатого старорежимного странника, «дочитавшего до Библии».

Однако он был не странником, а скорее затворником. Как позже выяснилось, он получил прекрасное образование в Московском университете, был одним из лучших выпускников химического факультета, начал работать в очень закрытом и очень секретном НИИ, имевшем отношение к разработке бактериологического оружия, а потом… потом с ним что-то случилось — то ли какая-то личная трагедия, то ли какой-то духовный переворот, то ли всё это, вместе взятое. В итоге Верёвкин, к огромному изумлению начальства, подал заявление об увольнении по собственному желанию, доработал положенный срок и затворился, один-одинёшенек, в своей двухкомнатной квартире, которую он покидал лишь для посещения парка, нашей редакции и своей работы ночного дежурного в мебельном магазине, где он писал философические сочинения.

Верёвкин, как я говорила, любил писать рецензии на статьи, публиковавшиеся в нашей газетёнке. Одна из них — несколько критическая — была посвящена моему восторженному эссе о митрополите Филарете. В своём обзоре Леопольд указывал, что «реакционер Дроздов» не заслуживает моих неумеренных похвал, и советовал мне, автору, равняться на лаконический и выдержанный стиль «иеромонаха Алексия» — автора гомилетических колонок «Церковного благочестия». (Правда, потом, когда выяснилось, что «иеромонах Алексий» — это один из моих многочисленных псевдонимов, Верёвкин смутился и не знал, что ответить.)

II.

Однако, как известно, противоположности сходятся, и мы с Верёвкиным подружились. У моей подруги Светланы, девицы в высшей степени эстетической, он вызывал отвращение своим внешним видом, особенно своими сальными, с перхотью, волосами, но я призывала Светлану к снисходительности и объясняла ей, что «суть не в этом».

А суть была в том, что Верёвкин был мистиком, настоящим мистиком. За несколько лет до того он, как и все мы, был захвачен волной «духовного возрождения», стал ревностным прихожанином, но вскоре был изгнан из своего храма за «неумеренность», сводившуюся к критике священно- и церковнослужителей за несоблюдение ими устава. На его кроткие замечания чтецу последний ответил: «Ну и читай сам, если ты такой умный» — и сунул ему Псалтирь. Верёвкин аккуратно положил богослужебную книгу на аналой, аккуратно её… закрыл и дрожащим от религиозного волнения, но напевным голосом прочитал наизусть, без единой ошибки, подобающие кафизмы. «Ну ни фига себе», — сказал чтец, но Верёвкин был всё равно изгнан из храма. Как сказали, за «высокоумие», хотя в чём оно, у такого кроткого существа, выражалось, никто объяснить не мог. Однако после этого Леопольд, получивший в крещении имя «Спиридон», в честь Спиридона Тримифутского, сократил свои посещения храма до абсолютно необходимого минимума и перешёл, так сказать, к келейному служению. Думаю, во времена старообрядчества он вполне бы мог стать уважаемым начётчиком-беспоповцем.

Леопольд открывал передо мной свою душу очень осторожно, гомеопатическими дозами, и однажды даже пригласил меня в свою холостяцкую квартиру.

Продолжение следует
olga

Вирус (Мистерия)

VI.

— Вас чем-то обидел ваш патриарх? — куртуазно спросил Эфир человека в халате.

— Да он весь наш бизнес к чертям собачьим… Объяснил, гадина, что если эпидемия, то в храм ходить совершенно не надо. Мол, и без храма можно спастись.

— В принципе, да, — согласился Эфир. — Бог не в брёвнах, а в рёбрах.

— Переобулся на лету, гадина, — продолжал свою филиппику священник. — Раньше, пока не было эпидемии, он утверждал как раз обратное — что без храма спасения нет. А вот теперь, поди ж ты, выступил с разъяснением — и что куличи можно освящать дома, одной молитвой, и что исповедоваться можно по телефону, а службу смотреть — по телевизору. А если так, то мы тогда кто?

— Слабое звено, выходит, — сделал вывод Эфир, и святые вышли из здания, в котором объявили мораторий на шоу.

Продолжение следует
olga

Вирус (Мистерия)

V.

— Паразит, — продолжал свою гневную речь человек в халате.

— Кто? — с интересом спросил Эфир. Слово «паразит» было греческим, и он его хорошо знал.

Человек в халате возмущённо указал большим пальцем наверх.

— Кто? Бог? — возмутился Зефир. — Да тебя, скотина, за такие слова…

— Ни боже мой… — испуганно залепетал человек в халате. — Я в Бога не верю. Я имел в виду патриарха.

— Так это он — паразит? — поинтересовался Эфир. — А вы сами-то кто?

— Священник.

— Христианский?

— Типа того.

— И в Бога не верите?

Священник пожал плечами.

— Мне это ни к чему, — ответил он. — Нет времени над этими отвлечённостями голову ломать. Я человек практический. Это моя работа — оказывать услуги населению на коммерческой основе. А теперь вот карантин, и на мое шоу зрители уже не ходят. Боятся за свои подлые жизни, паскуды.

— Пойдём отсюда. По ходу, это какое-то капище сатаны, — шепнул своему напарнику Зефир, на этот раз пытаясь соблюдать социальную дистанцию.

— Погоди, — шёпотом ответил ему Эфир. — Ещё кое-что выяснить надо.

Продолжение следует
olga

Вирус (Мистерия)

IV.

Прошла неделя. Оба святых, прогуливаясь по совершенно пустым, как после взрыва уничтожающей всё живое бомбы, улицам, наслаждались прекрасными видами и чистотой совершенно деревенского воздуха.

— Да, братан, — сказал Зефир. — А ты, оказывается, действительно умный. Как же ты правильно распорядился мешочком с вирусами! Ещё практически никто не умер, а Земля уже вздохнула спокойно.

Эфир не без гордости улыбнулся.

Перед большим красивым зданием святые остановились.

— Это что за дом? — спросил Зефир.

— Судя по кресту на куполе — христианский храм, — сделал вывод Эфир.

— Тогда зайдём?

— Зайдём.

Посреди храма, на стуле, сидел немолодой человек в длинном чёрном халате и с тоской смотрел на дверь.

Увидев двоих молодых людей, он возликовал.

— Молебен отслужить? Или панихидочку? — услужливо спросил он.

Зефир и Эфир недоумённо переглянулись и пожали плечами.

— Ну хоть деньги-то у вас есть? — спросил человек в халате уже совсем не дружелюбно.

— Нет, — простодушно ответил Зефир.

— Тогда зачем припёрлись? — глаза человека в халате стали совсем злыми. — Сидели бы дома. Самоизоляция, слышали? И почему не соблюдаете социальную дистанцию? Почему жмётесь к друг к другу, как гомики? Почему без масок?

Эфир был при жизни человеком учёным, но такого множества новых слов он ещё никогда не слышал.

Продолжение следует