Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

olga

Франческо Гуччини, "Le Cinque Anatre", вольный перевод

Пять журавлей улетали на юг
Через снега и метели.
Солнце в тумане, туманы вокруг...
В темень и в бурю летели.

Холод. Молчит равнодушно тайга.
Что там, скажите, ей снится?
Выстрел — и падает камнем в снега
Дробью убитая птица.

Как далеко им ещё до земли!
Стужа и мрак в этом мире.
Где же он, юг? Где-то там он, вдали.
Птиц теперь только четыре.

Еле летят, выбиваясь из сил.
Ветер отчаянно воет…
Ветер ещё одну птицу скосил
И заметает пургою.

Злобный буран покрывает тайгу.
Голод. Дыхание стынет.
Третий журавль замерзает в снегу
Этой бескрайней пустыни.

Два журавля на холодный закат
Через морозную вьюгу,
Холод и морок, едва уж летят
К тёплому светлому югу.

Изнемогая, летят журавли.
Сможет один лишь добраться.
Пусть даже так. Ради дальней земли
Стоило ввысь подниматься
.

P.S. "Пять уток" были трансформированы в "пять журавлей" по причинам ритмического и культурологического характера.

olga

Родное

Мой заснеженный беленький дом...
Тишина, и следы у колодца.
Пруд покрылся прозрачнейшим льдом,
Где-то щебет синиц раздаётся…

И звезда, что играет в ночи,
И тончайшая изморозь сада,
И огонь замирает в печи...
И чего ещё в жизни мне надо?
olga

Плач Ольги

Ой, не вейте вы, ветры буйные!
Ой, ты стой, не клонись ты, ковыль-трава!
Обернусь я, свет, птицей-горлицей.
Обернусь я, свет, змием-полозом.
Полечу я, свет, над дубравами.
Над полями полечу, над пустынями.
Проползу я, свет, под воротами.
Под вороты проползу, под дубовыми.
Чтоб не видела меня стража злобная -
Не увидела б меня, не заметила.
Прилечу да приползу к другу милому,
К другу милу моему, ненаглядному.
Прилечу, да сброшу перья той горлицы.
Приползу, да скину кожу змеиную.
Только глазом бы тебя - да увидети.
Да рукой бы хоть разок - прикоснутися.
olga

Постольку поскольку

В жизни, строго говоря, интересно только одно — душа. Всё остальное — постольку поскольку. И чем больше живёшь, тем больше её ощущаешь как совершенно особое, суверенное существо, имеющее не только свою историю и биографию, но и свою плотность, свою субстанцию, свою консистенцию. «Душевные раны» — это не метафора. Душевные раны — это просто — раны, которые, в отличие от ран телесных, принципиально неизлечимы: к ним, неисцелимым, невозможно привыкнуть, но вот зато им можно перестать удивляться, как фронтовик рано или поздно перестаёт удивляться тому, что многие годы он носит в своём теле осколок железа, который, в общем-то, уже и невозможно оттуда извлечь.

Да и сам человек живёт при своей душе постольку поскольку. То ли хранителем, то ли сторожем, то ли тюремщиком. То ли другом, то ли врагом. И уж, во всяком случае, — посторонним. Её толмачём, её переводчиком, который тщетно борется со своим косноязычием, чтобы хоть приблизительно передать то, о чём она говорит «воздыханьями неизреченными». И, в общем, какое произведение искусства или литературы ни возьми, даже и самое совершенное, — оно всё равно так и останется жалким подобием левой руки, потому что чем лучше оно будет передавать то, что хочется высказать, тем больше останется невысказанного.

И вот зачем она мне дана, спрашивается? Какой мне от неё толк? Что я от неё имею, кроме страданий? Почему с памяти своего разума я могу стереть любые записи, как с навощённой таблички, а вот с её «плотяных скрижалей» — нет, не могу, ничего не могу? Отчего она живёт по своей воле и вдруг начинает говорить тогда, когда я молчу, и так же внезапно начинает плакать тогда, когда сама по себе жизнь, казалось бы, мне улыбается?

Она бьётся во мне, как птенец в скорлупе, готовая продолбить эту хрупкую внешнюю телесную оболочку. Я бы с удовольствием выпустила её на свободу, а сама бы жила просто и счастливо, как какая-нибудь букашка, не знающая о том, что её ждёт конец.

Я сплю, а сердце моё бодрствует. Я вижу за окном этот пейзаж, а моя душа видит тот. Я дышу этим воздухом, а она — тем. Я говорю с этим человеком, а она — с тем. И, в общем, никакого раздвоения. Просто то — оно важно.

А это — оно постольку поскольку.
olga

Две перелётные птицы в отдельных клетках

Совершенно заезженный, казалось бы, в смысле хрестоматийности, рассказ - "Дама с собачкой". Прежде, когда я его читала, у меня всегда возникало ощущение, что вот-де, буржуазная либеральная интеллигенция от нехрен делать дурью мается. Что-де за бином Ньютона - ну, полюбили друг друга, ну, разошлись бы со своими "бывшими"... Нельзя развестись по причине строгостей тогдашнего брачного законодательства - так просто разъехались бы... Ну там, поскандалили бы малость, произвели бы небольшой переполох в среде родных, близких и либеральной общественности, опять же. Зато пожили бы вместе. Ну хоть какое-то время. А потом жизнь предложила бы очередной сюжет "на неизведанном пути": может, всё бы и устроилось. А может, и, наоборот, расстроилось. Всякое ведь бывает - жизнь не стоит на месте, никто ничего не гарантирует. Да и, в общем, лучше всё, что угодно, чем маразм неопределённости, бесконечные мудовые рыдания с обеих сторон. Правильно сказал классик: "Жертва - это сапоги всмятку". Движение - это жизнь, мудовые рыдания - смерть. День довлеет дневи, постоянно приносит новые заботы. Да и вообще - жизнь должна быть подобна итальянской опере, когда из каждой очередной арии совершенно ничего не вытекает, в смысле логики, потому что в каждой следующей сцене герой и героиня могут как слиться в поцелуе, так и заколоть друг друга кинжалами. Но именно этим, своей непредсказуемостью, она-то и интересна - и жизнь, и опера. Всё так, но...

Но вот открыла сейчас, совершенно случайно, "Даму с собачкой" - и была на удивление тронута. И даже глубже, чем, по собственному цинизму, ожидала. Потому что очень точно изложено, в общем-то:

Для него было очевидно, что эта их любовь кончится ещё не скоро, неизвестно когда. Анна Сергеевна привязывалась к нему всё сильнее, обожала его, и было бы немыслимо сказать ей, что всё это должно же иметь какой-нибудь конец; да она бы и не поверила этому... Анна Сергеевна и он любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как близкие друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего он женат, а она замужем; и точно это были две перелётные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своём прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта любовь изменила их обоих.

Это с одной стороны. Но, с другой, правда, опять же непонятно:

Они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут?
- Как? как? - спрашивал он, хватая себя за голову. - Как?
.

И вот в этом вот "невыносимых пут", и в этом вот хватании за голову и трагическом "Как?" - вся суть ненавистной мне чеховщины. Чего "как"-то? Два пальца оплевать, в общем-то: собрал саквояж, приехал в губернский город по чугунке, подал визитную карточку мужу Анны Сергеевны. "Милостивый государь, извольте меня выслушать". - "Да вы... да я... да вы подлец, милостивый государь! Я сейчас позову лакея: он вас отсюда вышвырнет!" - "Хорошо, но только прежде давайте поговорим".

Вот в этом, по-моему, вся суть - с чего-то всё-таки нужно начинать - и в каждой конкретной ситуации с чего-то одного, самого существенного. И быть, в общем, ко всему готовым. Всё что угодно, но только не это:

Казалось, что ещё немного - и решение будет найдено...

Когда кажется, креститься надо, господин Гуров. Потому что то, чего не ищут - оно и не находится.
olga

Просто так

Полёт закончен. Вещей птице
Пришлось на землю возвратиться.
Земля безвидна и пуста.
...Начнём же с чистого листа.