Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

IX
Улица Чистилища


«Дорогая Верочка! Вижу, что всё у тебя складывается как нельзя лучше. Так, значит, родители Лескова хотят, чтобы ты провела с ними лето? Они уже относятся к тебе как к дочери? Ну что ж, очень хорошо.

Когда будет решено, куда вы поедете, сообщи мне. Тогда я приеду к вам: мы проведём лето на высоте двух тысяч метров и будем развлекаться напропалую.

А здесь, в нашем маленьком мирке, произошла небольшая катастрофа. Синьор Амати оказался, как я и предполагала, авантюристом. Несколько дней назад, во время завтрака, меня удивило выражение лица Марии Карой. Было очевидно, что с ней что-то произошло: она была взволнована и огорчена. Было видно, что с ней что-то не так, но я не стала ничего у неё спрашивать и после завтрака пошла в читальный зал, написать письмо. Когда я его написала, Мария подошла ко мне и сказала:

— Посмотрите, что мне прислали.

Я взяла конверт и вынула из него измятую бумажку, на которой большими буквами, по-итальянски, было написано следующее:

Барышня, скрипач Энрико Амати — мой любовник; у меня от него двое детей, и я дала ему мои серьги и моё кольцо, чтобы он их заложил, а он подарил их вам. Поймите меня правильно: я ничего против вас не имею, но только не думайте продолжать с ним отношения, а не то вам придётся вернуться к себе на родину с отметиной.

ВИРДЖИНИЯ БЕРТЕЛЛИ (БЬЯНКА)
Улица Лимба, дом два.

Я прочитала письмо, и Мария посмотрела на меня с тревогой.

— Ну и как это вам? — спросила меня она. — Что же мне делать?

— Всё зависит от ваших намерений. Я бы постаралась разобраться.

— Но как?

— Проще простого: надо позвать эту женщину и поговорить с ней.

Это, несомненно, не обрадовало Марию; наверняка ей страшно убедиться в истинности того, о чём говорят. Разумеется, она пленилась этим скрипачом с его театральными жестами, и, кроме того, её страшно унижает, что эта Вирджиния посмела сказать, что расцарапает ей лицо.

Бедная Мария больше уже не поёт про то, что «любовь свободна, век кочуя», и, думаю, скоро убедится, что, к счастью для неё, у неё нет ничего общего с Тарновской.

Мария решила, что её отец должен разузнать через полицию, что он за человек, этот Амати.

Позавчера Мария меня спросила, не пойду ли я вместе с ней.

— Я пойду на улицу Лимба, — сказала она мне.

— К этой женщине?

— Нет, мне просто хочется посмотреть, где она живёт, чтобы составить представление, что это за женщина.

Мы посмотрели по карте, где находится улица Лимба. Оказалось, что это просто тупичок, затерянный среди нескольких других узких улочек, пересекающихся между улицами Винья Нуова и Лунгарно Корсини.

Самая большая из них носит живописное название улицы Чистилища.

На эту улицу мы вышли через площадь Ручеллаи. Это улица похожа на деревенскую; на тротуарах кучками сидят женщины и дети.

При входе, рядом со старинным палаццо, обращённым в амбар для сена, с готическим порталом и гербом с тремя подсолнухами и тремя лилиями, находится фонтан.

Эта улица Чистилища не имеет выхода, но зато к ней ведут ещё два входа, один — через улицу Ада, которая тоже выходит на улицу Винья Нуова, а другой — через улицу Париончино, которая проходит рядом с улицей Пресвятой Троицы и выходит к реке.

Небольшая площадь на углу улицы Чистилища называется Вольта делла Векья. Под аркой, в нише, находится изваяние Мадонны, с фонарём и вмонтированным в стену железным крестом.

Все эти улицы узки и грязны; по обеим их сторонам — сенные амбары.

На улице Ада, когда мы по ней проходили, стояло несколько старых дилижансов, перекрывавших дорогу.

У одного из извозчиков мы спросили, где находится улица Лимба, и он, рассмеявшись, указал нам на маленький чёрный тупик, балконы домов которого скрывались за цветами и вьюнками вперемешку с вывешенными на просушку лохмотьями.

В одном из таких домов и живёт любовница скрипача.

Мария ничего не сказала, промолчала, но мне показалось, что это посещение вызвало у неё отвращение. Эта улица Чистилища нанесла удар по её тщеславию, и она будет вспоминать о ней как о настоящем чистилище для её эстетического дилетантизма.

А вчера отец Марии получил сообщение из полиции в ответ на его запрос об Амати.

Оказалось, что скрипач и в самом деле авантюрист, живущий за счёт женщин.

Он был агентом мюзик-холла и, судя по всему, поставлял певичек и танцовщиц и для сцены, и для борделей.

Да, выдающийся апаш.

Вот какие мужчины кружат головы женщинам, считающих себя артистическими натурами.

Мария вернула скрипачу серьги и золотое кольцо.

А через несколько дней она с родителями собирается вернуться в Будапешт.

Теперь она уже никогда не сможет разговаривать с мужчиной, не запросив о нём сведений от полиции. Так что сама видишь, как тебе повезло с Лесковым. Надо быть умненькой и благоразумненькой, а иначе придёт бука.

Прощай, дорогая Верочка.

САША».

Продолжение следует
olga

Кларин. Подёнщик (Перевод мой)

Мятежники несли с собой фонари и факелы. Читальный зал озарился красным светом, перемежаемым полосами огромных колеблющихся теней. Людей, поднявшихся в читальный зал, было немного, но они страшно лютовали.

— Господа! — очень решительно воскликнул Видаль. — Во имя прогресса умоляю вас не сжигать библиотеку… Наука беспристрастна, история хранит нейтралитет. Эти книги… они ни в чём не виноваты… они не говорят ни «да», ни «нет»: в них чего только нет. Вот здесь, в этих фолиантах, — творения святых отцов, и некоторые фрагменты их сочинений оправдывают вашу борьбу с богачами… Вот здесь, на этой полке, собраны труды социалистов и коммунистов 1845 года… А на этой полке — сочинения Лассаля… А здесь — «Капитал» Карла Маркса. А во всех этих Библиях, их бесценном собрании, — множество аргументов в пользу социализма: субботний год, юбилейный год… да и сама жизнь Иова… Впрочем, нет: жизнь Иова — не аргумент в пользу социализма. Нет-нет, это серьёзная философия; её поймут просвещённые бедняки далёкого, очень далёкого будущего!..

Фернандо задумался и прервал свою речь, забыв об опасности, грозившей и ему самому, и библиотеке. Однако его речь, хотя её едва поняли, возымела действие. Главарь, который был полемистом на современный лад, спорщиком из кофеен и клубов, одним из тех спесивых демагогов-краснобаев, которых у нас так много, протянул руку, чтобы усмирить волну народного гнева…

— Спокойно, — сказал он, — давайте действовать по порядку. Выслушаем этого буржуя… Свет размышления должен предшествовать огню мести. Давайте подискутируем… Докажи нам, что эти книги нам не враги, — и ты их спасёшь от пламени. Докажи нам, что ты не презренный буржуй, не тунеядец, живущий, словно вампир, кровью рабочих… и мы тебя пощадим; сейчас твоя жизнь висит на волоске…

— Да нет, смерть ему… смерть этому… софисту! — крикнул один башмачник. Его все боялись, потому что он употреблял это слово, которого не понимал, но произносил его правильно и с пафосом.

— Он софист! — повторили окружающие, и дула дюжины винтовок приблизились к лицу и груди Фернандо.

— Спокойно!.. Спокойно!... Погодите!.. — воскликнул главарь, не желавший убивать этого софиста прежде, чем одержит над ним победу. — Давайте его выслушаем, давайте подискутируем…

А Видаль рассеянно, не думая о грозившей ему огромной опасности, изучал психологию толпы, или, как он её называл про себя, социальную тератологию — это дикое безумие, державшее его в своих лапах. Одновременно ему приходила на память картина сборища сумасшедших из третьего акта оперетты «Играть с огнём», и он представлял себе мистера Флайндера и ему подобных, которые, в конечном счёте, и были виновниками всего этого смятения идей и страстей. «Логика, ставшая запутанным клубком, начинённым порохом, чтобы служить фитилём для социального взрыва!..» — думал он.

— Смерть ему! — снова закричали мятежники.

— Нет, пусть сначала оправдается… пусть расскажет, кто он такой и как зарабатывает себе на хлеб…

— О, так же честно, как и ты! — воскликнул Видаль, повернувшись к тому, кто это сказал. Решительный, гордый и пылкий, он отводил от себя нацеленные на него ружья, мешавшие ему видеть противника.

Его задели за живое.

Продолжение следует
olga

Обходчица (Повесть)

VIII.

Ночью Марию разбудило жалобное, протяжное мяуканье кошки. Мария стала неспешно вставать с кровати, но, не успела она опустить ноги на пол, её оглушил грохот взрывов, становившихся всё сильнее и ближе. Мария зажала уши руками и начала молиться, инстинктивно читая отходную молитву по самой себе. Не было ни времени, ни смысла думать, кто, почему и на кого мог напасть.

К её удивлению, грохот продолжался недолго. Когда Мария опустила руки, освободив уши, было уже тихо. Сначала она подумала, что ничего не слышит потому, что оглохла. Она осторожно встала, прошлась и, к своему удивлению, услышала, как скрипит половица. Мария подошла в печке, открыла дверцу. Раздался отчётливый резкий звук. Мария медленно оделась, подошла к двери, осторожно её приоткрыла и выглянула.

Всё было, как обычно, и Мария, взяв железную палку, свой рабочий инструмент, неторопливо пошла по путям вправо, надеясь дойти до будки следующего обходчика и узнать, что случилось, потому что рация, с которой ей было приказано не расставаться, упорно молчала, не принимая ни входящих, ни исходящих вызовов.

Подойдя к границе своей зоны, к ограничивающему её знаку, Мария с ужасом увидела вместо путей огромный, безбрежный, изрытый воронками провал. Её участок узкоколейки здесь обрывался, обрывался в небытие. Мария пошла обратно, миновала свою будку, пошла влево, и там её ждала та же картина: огромный обрыв, за которым была бездна, искорёженные рельсы. Вернувшись в свою будку, Мария попила концентрированного молока, разбавленного водой, напоила им Мисюсь, которая совершенно успокоилась и блаженно мурлыкала. Немного отдохнув, Мария вышла из будки снова, перешла пути и отправилась туда, куда в обычное время ей ходить запрещалось и где, как ей говорили, находились охранявшие зону военные. Однако, пройдя около километра, она остановилась на краю всё такого же, изрытого воронками оврага, противоположный конец которого никак не просматривался.

Мария вернулась к своей будке и, немного подумав, пошла в противоположную сторону, где её вскоре встретила такая же картина — изрытый воронками бесконечный овраг. Мария вернулась в свою будку, села за стол и принялась думать.

Выходит, что в результате каких-то боевых действий она оказалась на острове, отрезанном от всего мира. Помощь могла прийти только с неба, но оно было тихо, никаких самолётов и вертолётов не летало. Следовательно, чтобы выжить, приходилось рассчитывать только на собственные ресурсы. Они сводились к двум банкам тушёнки и трём банкам концентрированного молока. Мария вышла во двор, опустила ведро в колодец, подняла его наверх, опустила руку в ведро и ужаснулась: вода стала красной и липкой, как кровь, — а, может, и просто кровью. Мария сорвала лопух, с отвращением вытерла испачканную руку, бросила лист лопуха на землю, но он тотчас же истлел, словно сгоревший в горячей золе лист.

Мария, усилием воли уняв дрожь, вернулась в свою будку, снова села за стол и принялась подводить итоги. Произошла какая-то катастрофа. Помощи ждать неоткуда. Еды в обрез. Воды нет. Через неделю она умрёт мучительной смертью. Умрёт и Мисюсь, потому что ни мышей, ни птиц, после всего случившегося, скорее всего, уже не осталось.

«Что делать, — подумала Мария. — Всему живому приходит конец, закон природы».

И она легла на кровать, чтобы как можно меньше двигаться и беречь силы.

Продолжение следует
olga

Деньги не пахнут

Наше духовенство любит старичков и старушек. Любит их живыми, потому что они не скупятся отстёгивать от своей пенсии. Но любит их и мёртвыми, потому что на их отпевание непременно отстегнут скорбящие родственники.

Гражданские власти грозят пенсионерам жуткими карами за нарушение режима самоизоляции; духовные же власти настойчиво призывают их в храм вместо того, чтобы призывать в чрезвычайной ситуации к келейным молитвам. У верующих (но, как правило, неизвестно во что, в некую совокупность магических ритуалов) пенсионеров от этой дилеммы едет крыша, но они верят в чудесную дезинфицирующую силу причастия, хотя, как мы знаем из священной и светской истории, оно такой силой не обладает.

Словом, в отличие от католических «еретиков», закрывших церкви вплоть до прекращения инфекции, наши святые отцы будут биться за своих прихожан до последней копейки.

И уж, будьте уверены, они эту копейку получат — если не с живых, так с мёртвых, ибо деньги не пахнут.

Ибо моровая язва, как сказал папаша Гундяев — это «милость Божия». Сомневаюсь, чтобы он пожелал такой «милости» собственным родителям, если бы они были живы.
olga

Уберите уже из «Крепостной» Екатерину Ковальчук! (Скромное мнение рядового зрителя)

Закончился второй сезон «Крепостной», зрители с нетерпением ожидают третьего, съёмки которого идут.

Что могу сказать? Уберите уже, наконец, из этого сериала Екатерину Ковальчук в роли главной героини! Правда, её бледная, абсолютно серая и шаблонная игра позволила отвлечь внимание на всех остальных актёров, которые все, как один, великолепны и выразительны. Кроме того, её героиня, при всей её серости, обладала какой-то демонической властью «убивать» всех влюблённых в неё красавцев: один другого лучше, трагически погибли и Косач, и младший Червинский, и судя по всему, Жадан. Сильно повезло только кузнецу Назару, который вовремя спохватился и, несмотря на пост, стремительно обвенчался с очень милой крестьянской девушкой. Ну и слава тебе, Господи. (При этом сама Катя Вербицкая, после двух венчаний, умудрилась остаться девственницей, что сулит ей совершенно нескончаемую череду женихов в исполнении самых красивых молодых украинских и российских артистов.)

Из приятных и многообещающих новостей могу отметить возвращение из Парижа в родные края старшего Червинского с исполнении изумительного Станислава Боклана. В связи с чем предлагаю переименовать продолжение сериала в «Папаша», срочно убить эту Катю (то ли Вербицкую, то ли Косач, то ли Жадан, кто их там разберёт) и сосредоточиться именно на этом персонаже. Можно также «оживить» будто бы погибшую на пожаре Лидию Шефер (из уважения к её красоте и действительно замечательным актёрским данным) — ещё более прекрасную и демоническую — и строить сюжет на отношениях уже этих персонажей.

Эх, да только кто послушает рядового зрителя!
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXIX

— Послушайте, Клара Ивановна, — спросил бывший генерал свою благодетельницу на следующий день. — Вот я тут вспомнил, как мы говорили с этим вашим… Иваном.

Старушка вздохнула.

— Нет, а может, он ещё жив, — попытался успокоить её Кузнецов. — Может, его увезли на секретный объект, он там работает под кодовым именем, и в один прекрасный момент…

Клара Ивановна махнула рукой.

— Да, вот мы с ним говорили про жирафов и свиней… Вы слышали от него эту теорию?

Клара Ивановна кивнула.

— Ну да, жирафы смотрят в небо, потому что у них шея длинная. Возвышенные особы, да… — проворчал Кузнецов. — Но ведь это им дано от природы, правда? Ну так и у нас, свиней, природа такая, и мы, стало быть, не виноваты. У жирафов вон сколько в этой длинной шее позвонков…

— Разочарую вас, друг мой, — ответила ангелическая бабушка. — У всех млекопитающих, включая человека, по семь позвонков. Только у свиней они укороченные, а у жирафов — удлинённые.

— Вот и я говорю, — обрадовался Кузнецов, — это от природы, а против природы не попрёшь.

— Нет, не так, не путайте причину со следствием. Позвонки укорачиваются или удлиняются в процессе эволюции, а эволюцией управляет знаете, что? — Желание. Если человеку достаточно земной пищи — ну, метафорически говоря, желудей, — то он и останется свиньёй, а если он тянется к небесной пище, то мало-помалу вырастает в жирафа. Я знавала и таких людей, которые начинали как свиньи, а выросли в жирафов. Всё возможно верующему, как говорится.

— О, так значит, и для меня не всё потеряно? — возбудился генерал.

— Почему нет? — пожала плечами Клара Ивановна и, заслонив ладонью, как козырьком, глаза, посмотрела в небо.

Старик проследил глазами за её взглядом, но так ничего и не увидел.

Конец
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXVIII

Прошёл год. За это время бывший генерал перебрал заборчик, распилил и расколол на дрова поваленные ураганом деревья из ближайшей рощи и даже отремонтировал, под собственное жильё, старый, ещё дедовский, дом Клары Ивановны, которая продолжала жить в собственном крошечном домике, работая над никому, кроме неё, не нужным сочинением по истории средневековой Европы. Между стариками наступил своего рода консенсунс: они жили рядом, каждый в своём мирке, и в погожие дни встречались на лавочке, для недолгих разговоров на хозяйственные темы.

Как-то, после майских праздников, Платон Анатольевич выпросил у своей благодетельницы скромную сумму, необходимую для поездки в столицу нашей Родины. «Попробую, голубушка, — сказал он, — похлопотать насчёт пенсии. В конце концов, сейчас другой президент, может, что и выгорит». И Клара Ивановна отсчитала ему из своей заветной коробочки несколько купюр.

На следующий день Кузнецов вернулся донельзя озадаченным и, даже не перекусив, вызвал Клару Ивановну на секретный разговор.

— Такое дело, Клара Ивановна, — сказал он. — Я тут встретился с одним… из моих бывших сослуживцев. Он целый год работал над одним… расследованием, а когда всё раскрыл, так его и выгнали, из органов-то. «Совсем, — сказали ему, — ты, старый, спятил, нашу организацию своим бредом позоришь». Ну, он и ушёл, гардеробщиком теперь работает.

— Слушайте, давайте короче, — ответила Клара Ивановна. — Времени остаётся всё меньше. Что мне за дело до каких-то гардеробщиков?

— Хорошо, короче, — кивнул головой бывший генерал. — Короче, он выяснил, что наш-то, бывший, — Кузнецов указал пальцем в небо, — превратился в таракана, а этот, нынешний, — он опять указал пальцем в небо, — его прихлопнул.

Клара Ивановна обречённо вздохнула.

— Я сначала и сам не поверил, — быстрым шёпотом заговорил Кузнецов, — но есть все доказательства. Это какая-то тайная нанотехнология от бывшего президента… как его… Сальваторе… радикального омоложения… порошок, белый порошок… Радикально омолаживает, да. Но вся фишка в том, что им надо было пользоваться в совершенно стерильных условиях, чтобы ни комара, ни мухи, ни какой блохи, а иначе… ну, какие-то секреции там… В общем, если по порошку проползёт муха, то человек, приняв этот порошок, превращается в муху, но сохраняет своё лицо и свои мыслительные способности, а если таракан…

— Понятно, — сказала Клара Ивановна. — Готова поверить. Но только были ли они, эти мыслительные способности?

— Ну… это… — бывший генерал замялся. — Не могу знать. Ну и история, да? Вы мне не верите?

— Охотно верю. В нашей стране и не такому поверишь.

И она резко встала, чтобы снять с листа пиона и раздавить жирного слизняка.

Продолжение следует
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXVII

— Миленькая, но мне некуда идти, негде жить, — заливался слезами бывший генерал. — Я теперь хуже бомжа, как видите. — Кузнецов скорбно указал на свой костюм.

— Да, но я-то вам не собес, — пожала плечами Клара Ивановна. — У вас, вы тогда говорили, и взрослый сын есть… где-то за границей.

— Сволочь, — резко ответил бывший герой спецслужб, — как есть сволочь. Пока здесь жил, был Женькой, а как обосновался в Англии, стал Юджином. Я ему тогда позвонил, после всей этой катавасии, просил приютить, так он наотрез отказался. Вы, говорит, папаша, человек токсичный, с вашим-то послужным списком. Да вас, говорит, сюда и не пустят. Прислал мне, гадина, пятьдесят фунтов. Ну и на что мне их хватило?

— А пенсию здесь оформить?

— Аналогичная фигня, как говорит молодёжь, миленькая. Меня даже на порог Пенсионного фонда не допустили. Вы, говорят, папаша, по новому закону иностранный агент. Пятьдесят фунтов из Англии получали? — Получали. Значит, иностранный агент, и ничего вам от нашей социально ориентированной власти не полагается.

— Выходит, вы и здесь токсичный? — Клара Ивановна наконец улыбнулась.

— Выходит.

— Ну тогда носите воду из колодца и заливайте её в бак.

— В какой? — удивлённо спросил бывший генерал.

— Да вон, на крыше душа бак стоит, рядом лесенка. Вода нагреется на солнце, помоетесь.

Бывший генерал с недоумением озирал деревянное строение.

— А туалет у вас…

— Рядом. А вы как думали?

— Я думал, вы женщина культурная…

— Культурная. А сортир на улице. Не нравится — границы открыты.

И обтрёпанный генерал, дребезжа пустыми вёдрами, поплёлся к колодцу.

Продолжение следует
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXVI

— Да будет вам… комедию ломать, — сдержанно сказала Клара Ивановна. — Я-то вам зачем?

— Матушка… заступница… — Кузнецов неожиданно для себя перешёл на церковнославянский. — Совесть замучила.

— Ну так сходите в церковь, покайтесь. — По лицу старушки было совсем не понятно, шутит ли она или говорит всерьёз.

— Но я ни в чём не виноват, миленькая… вы же помните… Что моя жена погибла от этого вашего… Рассольникова, так я к нему не в претензии и даже наоборот. А какого адвоката я нанял, каких мне деньжищ это стоило! А какой пустяковый срок… этому вашему… дали! Что, разве не так?

Клара Ивановна кивнула.

— Да и потом… меня сам... — Кузнецов поднял глаза к небу. —… сам просил его ликвидировать. Нет, не просил, приказывал. И что же я? Я ему сказал: «Да хоть режьте!»

— А вот это вы врёте! — воскликнула Клара Ивановна с юношеским задором. — Видите эту капусту, эту рассаду?

Бывший генерал едва разглядел на грядке несколько фиолетовых стебельков.

— Сорт «Антрацит», — с гордостью сказала огородница. — Мне её Митрофан Митрофанович подарил, сам сюда приезжал. И он мне про вашу… смелость всё рассказал. Ну что за подлая порода! — добавила она в сердцах. — Вот вас уж Бог наказал, а вы всё.. хорохоритесь.

Платон Анатольевич залился неподдельными слезами.

Продолжение следует
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXV

В одно прелестное майское утро, напоённое ароматом цветущей сирени, к ветхой деревянной, крашенной в зелёной цвет и никогда не закрывавшейся калитке огородика с домиком в деревне Каменка подошла странная фигура в виде совершенно обтрёпанного старика в донельзя заношенных старорежимных кедах и выцветшей кепке с надписью «Олимпиада-80». Работавшая в огороде сухая, словно выжженная на солнце старуха распрямила натруженную поясницу и выжидающе, но без страха посмотрела из-за редкого забора на незнакомого странника.

— Клара… э-э… Ивановна? — сняв кепку, нерешительно спросил он.

Огородница без особого удивления кивнула.

— Войти можно? — спросил ходок и, не дожидаясь ответа, уточнил: — Чёртова уйма этих каменок в нашей области, оказывается. Пока я их все обошёл…

Клара Ивановна засеменила по самодельной саманной дорожке и провела за собой неизвестного на скамейку в саду, в тени молодого, но уже буйного винограда, а потом молча поставила перед ним, на столик, кувшин с холодным чаем и положила кусок печёного хлеба. Странник набросился на него, как блокадник, и, немного заморив червячка, представился:

— Кузнецов я, Платон Кузнецов, если помните. Бывший генерал.

— Почему бывший? — с интересом спросила Клара Ивановна.

— Выгнали взашей и раскулачили. Всё, буквально всё отняли… И в Испании, и в Албании…

— А, — отозвалась старушка. — Так у вас вроде коттедж какой-то был, с детьми и женщиной.

— Детьми! — горестно воскликнул оборванец. — Так они такие же мои, как и эти. — Он кивнул на двух толстеньких близнецов, ехавших за забором на своих велосипедах. — Марианка их, оказывается, прижила от директора ихнего канала, кучерявого такого.

— Бывает, — отозвалась старушка и спросила: — От меня-то вам что надо?

— Миленькая… кормилица… — странник, едва согнув ноги, бросился перед ней на колени. — На вас, добрая душа, одна надежда.

Клара Ивановна брезгливо поджала ноги в разношенных калошах поверх пёстрых шерстяных носков.

Продолжение следует