Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

X
Веласко, победитель


В своих письмах Вере Саша не рассказала о том, чем закончилось её пребывание во Флоренции; она не решалась рассказать, как вторгался в её жизнь Веласко и как он завладел её волей.

С приближением лета, с наступлением первых жарких дней, Саша решила отправиться отдыхать в Белладжо, живописную деревушку, расположенную между двумя заливами озера Комо.

Ей хотелось на время расстаться с испанским художником, разобраться в своих чувствах, но Веласко оказался чересчур деятельным и беспокойным, чтобы позволить ей это уединение, которое могло бы привести к успокоению любимой женщины.

Саша боялась, что и Веласко окажется авантюристом, но инстинктивно чувствовала, что дело не в этом; опасность для неё заключалась в другом, хотя она и не знала, в чём именно. У Веласко были деньги, и он выглядел богатым человеком, привыкшим сорить ими без счёта.

В Белладжо Веласко подчинил себе Сашу. Его ухаживание было таким неотступным, что оно не давало Саше возможности ни рассуждать, ни размышлять. На сей раз великолепный вид уже не казался ей поэтичным, потому что Веласко развлекался тем, что находил пейзажи озера Комо скучными и неинтересными и поминутно об этом твердил.

Это был случай внушения, гипноза, порабощения воли. Веласко распоряжался, приказывал, и Саше оставалось подчиняться.

Они катались по озеру на пароходиках, ездили в Бельяно смотреть деревушки, отражавшиеся в спокойной воде, и подходили к водопаду Пьоверны с его пенящимися водоворотами.

И Саша, не противясь, покорялась этому деятельному и непоседливому испанцу.

В середине июля Веласко убедил Сашу, что им нужно завершить свой отдых в Биаррице.

Саша уступила, они вместе поехали в Биарриц и в конце сентября поженились.

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XVI
На обратном пути


Зайдя в кафе Эрманса, они расположились на террасе на берегу озера. Закусив, друзья дали возможность Саше и Кляйну поговорить наедине.

Афсагин предложил покататься на лодке, но было холодно; Вера сказала, что лучше пойти в бильярдную и сыграть партию. Пароход на Женеву уходил в семь.

Предложение сыграть было принято, и Семеневский, Вера и Афсагин стали играть против Кляйна, Саши и жены Семеневского. При подсчёте очков Вера хотела сплутовать, Семеневский ей помогал, но Саша и жена Семеневского возмутились. Когда приплыл пароход, они побросали кии и отправились на пристань. Холодный ветер с дождём налетал порывами. Саша была легко одета и начала дрожать, и Кляйн дал ей своё пальто, чтобы она в него закуталась.

— Мне тоже очень холодно, — сказала Вера.

Семеневский снял с себя пальто и бережно надел его ей на плечи. Вера улыбнулась и поблагодарила.

Пальто было таким длинным, что волочилось за ней по земле, и Вера, когда шла, в нём путалась.

— Эй, Афсагин, вы, как человек холостой, побудьте пажом этой барышни, — сказал Семеневский. — Несите за ней шлейф.

Афсагин, ухмыльнувшись, подошёл к Вере, но она не пожелала иметь его при себе пажом, сказав, что этот медведь слишком безобразен, чтобы быть её пажом. Семеневский и Кляйн попытались подзадорить Афсагина, но русский великан так и не решился поухаживать за Верой.

Небо стало заволакивать тучами. В стороне Монблана сияло солнце, и виднелась огромная гряда заснеженных гор с их острыми вершинами и сверкающими гребнями.

С наступлением сумерек озеро стало свинцово-серым. Ветер утих, а дождь начал усиливаться. Афсагин спел несколько песен, которые он слышал от бурлаков на Волге.

Когда они прибыли в Женеву, дождь превратился в неистовый ливень.

Единодушно решив поужинать вместе, они вошли в один из ближайших к озеру особнячков.

Ужин оказался несколько печальным; говорили о России, о деревенской жизни, вспоминали детство, и эти воспоминания о далёкой родине были грустными для всех — кроме, разумеется, Кляйна.

Дождь лил как из ведра; через балконные стёкла виднелось озеро, блестевшее как расплавленный металл и дрожавшее от падавших в него капель. А ещё дальше в нём отражались электрические огни мостов, и среди них выделялся голубой маяк.

После ужина все пошли провожать новобрачных до дома.

Прощаясь с Сашей, Вера бросилась ей на шею и несколько раз обняла её и поцеловала.

Саша была тронута, и на глаза у неё навернулись слёзы.

Распростившись с молодожёнами, Семеневский с женой, Афсагин и Вера повернули к Каружу.

Дождь перестал. Ночь была звёздной, великолепной.

Внезапно Афсагин остановился и пробормотал:

— Эй, Семеневский!

— В чём дело?

— А Наполеон-то и говорит Фуше… «Жандармам»! — И Афсагину пришлось остановиться: он так и корчился от смеха.

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XIII
Очарование вещей


Однажды Саша получила письмо от Лескова. Он признавался, что был по-настоящему увлечён ею, но, заметив её неприязнь, сумел приложить достаточно усилий, чтобы побороть своё влечение.

Далее Лесков писал, что, рассуждая хладнокровно и искренне, относясь к ней по-дружески, он полагает, что, оказав предпочтение Эрнесту Кляйну, она сделала далеко не лучший выбор. И не потому, чтобы Кляйн был дурным, порочным или сомнительной нравственности человеком, но потому, что по своему характеру он представлял собой полную противоположность ей самой: у него совсем другие склонности и привычки, потому что он — уроженец маленького и мелочного городка, с интересами и вкусами добропорядочного буржуа.

И хотя у него нет на это никаких прав и хотя он в любом случае уже не собирается добиваться её расположения, он всё-таки советует ей оценить свои чувства как можно спокойнее и беспристрастнее. И, наконец, от имени своего отца и от себя лично, он просил её оградить Веру от развлечений и не водить её в театры: эта девушка небогата, и единственная её возможность устроиться в жизни — как можно скорее закончить учёбу.

Это письмо произвело на Сашу впечатление и её смутило. Чувствуя себя в глубине души очень оскорблённой, она ответила Лескову, написав, что благодарит его за предостережения и советы.

Честно говоря, Саша и сама не знала, была ли она влюблена в Эрнеста или нет, но предполагала, что какой-то необыкновенной страсти она не испытывает, потому что не чувствовала себя способной ни на какие героические поступки и не собиралась совершать ничего из ряда вон выходящего.

Если признаком страсти является прилив энергии, то Саша имела право усомниться в том, что её ощущает, однако если любовь — это грусть, нежность и ностальгическая печаль, то тогда она, выходит, влюблена.

Нет, Саша не боялась, что её поклонник окажется человеком низким и ничтожным, как на это намекал Лесков; это казалось ей невозможным. Боялась она другого — что у неё самой не возникнет подлинной страсти.

Эрнест, понимая нерешительность своей подруги, умело подталкивал её на путь романтизма. Кляйн выставлял себя человеком богемы, которого не волнует завтрашний день, и Саша не замечала, что её разыгрывают. По вечерам, если стояла хорошая погода, они частенько брали напрокат лодку и катались вдвоём по озеру. Эти великолепные декорации оказывали на Сашу сильное влияние. Высившийся вдали Монблан* казался огромной мраморной каменоломней; мимо проплывали яхты с большими треугольными парусами; около пристаней стаями плавали лебеди, а вокруг мостовых опор собирались плавающие чайки.

И Саша не противилась ни очарованию природы, ни очарованию слов.

В любви, как и во всём, что может быть выражено человеческими устами, существует некая искусная и искусственная риторика, придающая видимость жизни тому, что мертво, и видимость блеска тому, что тускло.

Это та самая ложь, которая при свете иллюзии кажется правдой; ложь, которая защищает себя нежностью.

Для чего соскребать позолоту? Для чего смотреть, из чего сделана мишура? Когда ложь жизненно необходима, то она вдохновенно саму себя защищает, потому что ложь почти всегда полезнее правды.

Очень часто, после долгого разговора о любви, Саша опускала весло и рассеянно смотрела на воду. Местами, где в неё проникали солнечные лучи, виднелись подводные камни*, но в других местах вода, по которой они проплывали, была такой глубокой, что была видна лишь чёрная тень, словно в пещере.

«Вот и мы так же будем идти по жизни, — думала Саша, — равнодушные к безднам, над которыми проходим, пока не упадём в одну из них».

Кляйн казался Саше добрым и нежным, и она надеялась, что со временем страстно его полюбит.

Весной Саша и Эрнест решили пожениться и, арендовав особнячок в пригороде, начали его обставлять.

Продолжение следует
olga

Каллы

К цветам под названием «каллы», которые обычно покупают наши граждане на свадьбы или похороны, я всегда была образцово равнодушна. Да, они царственны, но, с точки зрения их строения, казалось бы, неинтересны: одна простая широкая воронка — вот и весь цветок.

Да, но совсем другое дело — высаживать каллы самому (самой) и наблюдать за их постепенным развитием. Во-первых, каллы — большие «тугодумы»: их корневища месяца три, с марта, тихо «сидят» в рассадочном горшке и не подают никаких видимых признаков жизни. Так же медленно они развиваются в июне и в начале июля, уже высаженные на грядку, неторопливо выпуская экзотические, мясистые, тёмно-зелёные с крапинками продолговатые листья, вызывающие ассоциации с тропическими лесами Бразилии.

Однако истинное чудо начинается тогда, когда верхняя часть одного из стеблей очень медленно темнеет, а потом ещё медленнее, день за днём, начинает разворачиваться, пока, наконец, не приобретает свою полную форму воронки со слегка отогнутыми краями.

Да, но то, что профаны принимают за цветок, является раскрывающейся, кроющей, защищающей скромный колосовидный цветок частью стебля. Ботаники называют его «покрывалом».

Так что уход за каллами и наблюдение за ними сделали меня истинным фанатом этого экзотического растения, располагающего, как никакое другое, к долгим мистическим созерцаниям.

Пока я любуюсь цветением двух сортов калл (ниже, на фото) — «Трэжер» (кроваво-красная, с жёлто-оранжевым отливом) и «Пикассо» — сиреневым в белой окантовке.

Истинная Бразилия в условиях средней полосы!

olga

Житейские радости всегда сопряжены со скорбями

Утро порадовало распустившимися цветами: в саду расцвели ирис «Rajah Brooke», клематис «Serafina» и первый розовый пион.

Но, поскольку житейские радости всегда сопряжены со скорбями, на поверхности воды в колодце обнаружилась дохлая мышь, которую решительно невозможно выловить ведром.
olga

Всё прекрасное скоротечно

Сезон цветения тюльпанов (невообразимого количества и шестидесяти без малого сортов) у меня, похоже, уже закончился, начавшись 29 апреля с очаровательного маленького «Иоганна Штрауса» и завершившись изысканно-лавандовым «Blue Aimable». Всё прекрасное, увы, слишком скоротечно.

Чего не скажешь о всякой дряни, которая, в виде Бабченко, никогда не тонет.
olga

Год литературы и год Испании, или «Ну и что там у нас с боличе?»

С большим удивлением узнала, что в этом году в Российской Федерации отмечается как Год литературы, так и Год Испании. Ну надо же. В связи с чем не могу не пройти мимо этих двух выдающихся юбилеев, отметив их, для читающей публики, публикацией первых двух глав моего перевода рассказа одного из испанских классиков:

I

Лагуна — весь белый, радующий глаз городок, обрамлённый зеленью. Его окружают обширные болотистые луга; с востока к его старинным стенам льнёт река. Описывая перед городом зигзаг, словно делая перед ним реверанс, она потом сразу же останавливается, образуя заводь — думаю, чтобы запечатлеть отражающийся в ней очаровательный город, в который река влюблена. С одной стороны горизонт окаймляют вековые дубовые и каштановые леса, а с другой — гребни очень далёких высочайших гор, покрытых снегом. Вид, открывающийся с вершины соборной колокольни, имеет только один недостаток: он кажется манерным и почти таким, как картинка с веера*. Сам город, изнутри, тоже радует глаз и, благодаря своей ослепительной белизне, кажется чистым.

Из двадцати тысяч душ, которых, без различия сословий, официальная статистика приписывает Лагуне, уж девятнадцать-то тысяч наверняка — завидные весельчаки. В Испании нет города более шумливого, чем Лагуна, где, с другой стороны, и самая высокая во всей стране смертность.

II

С давних пор, с незапамятных времён, обитатели Лагуны, или болотники* (как их упорно называет врач Торкуато Ресма*, гигиенист и педант) всегда отрицали, решительно отрицали тот факт, что в их любимом городе жить вредно. По мнению большинства тамошних жителей, люди умирали потому, что им не оставалось ничего другого, как умирать, и потому что не всем же суждено дожить до Второго пришествия. Да, но то же самое происходило и повсюду, но только, как говорится, «чего не видишь, о том не плачешь». Однако поскольку здесь почти все были более или менее далёкими родственниками, более или менее ладящими друг с другом… так вот именно поэтому. То есть именно поэтому здесь так много говорилось об умерших, и было известно, кем они были, — вот и казалось, что их было так много.

— Понятное дело! — восклицал какой-нибудь горожанин. — Когда здесь кто-нибудь отдаёт Богу душу, мы все его знаем, все этому сочувствуем. Вот потому-то здесь всё так и преувеличивают. А в Мадриде умирает человек сорок… их быстренько закапывают и сразу же забывают. И никто об этом не знает, кроме газеты «Ла Корреспонденсья», принимающей извещение о похоронах*.

И только после революции* горожане стали задумываться и иногда верить в чересчур высокую смертность. По мнению некоторых, это явление объяснялось одной лишь проклятой революцией, и больше ничем.

— Да, это надо признать: после «славной» людей стало умирать гораздо больше, но это всё из-за революции.

По мнению других, следовало говорить конкретнее: да, это всё из-за революции, разумеется. Но почему? — Потому что революция принесла с собой свободу обучения*, а свобода обучения — нестерпимое желание давать всем местным парням образование и одним махом, без разбору, делать их врачами. Ну и что из этого вышло? — Что через два года парни возвращались из университета страшными всезнайками, готовыми добывать себе пациентов хоть из-под земли. И уж если какой больной и попадал им в руки… то это, считай, наверняка, покойник. Но хуже всего было даже не это, а то, что они просто застращали горожан своими идейками, распустили всякие слухи и стали писать в местных газетах всякую ерунду.

Особенно в этом усердствовал доктор Торкуато Ресма — тот самый, которому через несколько лет придётся удирать из города, потому что выяснилось (как говорили), что его диплом врача оказался фальшивым. Торкуато Ресма, по мнению многих, навлёк на город все казни египетские* — своей проклятой гигиеной, своей демографической статистикой*, своими наблюдениями на кладбище, в больнице, в лазарете для прокажённых, в домах бедняков и даже своими копаниями в белье честных людей. «Ну он и холера, этот дон Торкуато! Чума его забери!»

Он печатал статьи, которые всегда обещал публиковать с продолжением, но которые никогда не завершались по причинам, которые я ещё объясню. Статьи он публиковал в независимом органе общественного мнения* жителей Лагуны — газете «Электрический будильник»*, которая стояла горой за местные интересы и достижения современности, приветствуя мирное существование со всеми людьми, в виде учредителей его газеты. Статьи дона Торкуато начинались и не завершались — во-первых, потому, что и сам Ресма не знал, куда его выведет, и всё, о чём он писал, он начинал от Адама и даже от чуть более ранних времён, и, во-вторых, потому, что главный редактор «Электрического будильника» как можно деликатней его порицал, говоря, что учредители на него не только жалуются, но готовы его и уволить.

— Ну хорошо, тогда я начну другую серию, — говорил Ресма.— Ведь уже начатая не допускает ни искажений, ни извращений (так он и говорил: «извращений»), ни редактуры, а если я пойду на поводу ваших читателей и буду потакать их капризам, то рискую сам себе противоречить.

И тогда дон Торкуато начинал новую серию статей, которую ему тоже приходилось прерывать, потому что написанное на свой счёт принимали или градоначальник, или кладбищенский священник, или управляющий приютом, или городской архитектор, или начальник ночных сторожей.

— Я хочу спасти Лагуну от неминуемой смерти, а вы все способствуете её погибели…

— Да нет, это вы хотите погубить мою газету.

— Я ни на кого не намекаю и не собираюсь на них переходить на личности…

— Ну уж нет; даже если у вас, положим, и добрые намерения, но выходит так, что вы нечаянно оскорбляете многих обидчивых людей…

— Но тогда, выходит, здесь нельзя ни о ком говорить, нельзя ни защищать гигиену, ни критиковать злоупотребления, ни преследовать невежество!..

— Нет, сударь, нельзя… в ущерб третьим лицам.

— Да, но на первом месте — жизнь, здоровье, богиня здоровья.

— Нет, сударь, на первом месте — градоначальник, а на втором — его первый заместитель. Может, вы и знаете толк в общественной гигиене, но зато я разбираюсь в личной.

— Но ваша газета стоит на страже материальных интересов…

— Да, сударь, и моральных тоже*. А мой единственный моральный интерес заключается в том, чтобы газета существовала, потому что если вы мне её убьёте, то я уже не смогу защищать ничего, в том числе и желудок.

Последняя статья, которую Ресма опубликовал в «Электрическом будильнике», начиналась так:

«Надеемся, что на сей раз никто не примет этого на свой счёт. Речь пойдёт об ужасной болезни, поразившей во всём районе поголовье заслуживающих всяческих похвал свиней, за которыми так отменно ухаживают…»

Так вот из-за этой статьи, относящейся исключительно к свиньям, господину Ресма и пришлось прекратить своё сотрудничество с «Электрическим будильником». Однако возмутились не свиньи, а чиновник, которому было поручено продемонстрировать, что в районе уже нет больных свиней. Именно этот субъект, считавший себя великим государственным деятелем, великолепным зоологом и выдающимся агрономом, и был несколько лет назад откомандирован в соседнюю провинцию изучать боличе. Судя по всему, боличе — это завезённый из Америки сорняк*, распространяющийся с губительной скоростью и оставляющий землю, на которой он укоренился, совершенно бесплодной. Так вот наш герой, специалист по свиньям, отправился в соседнюю провинцию с командировочными, которых он не заслуживал. Там он бесшабашно растратил свои (так сказать, свои) деньги и не только не увидел никаких зарослей боличе, но даже и не вспоминал об этом сорняке до тех пор, пока, незадолго до возвращения в Лагуну, один его приятель, которому он получил разобраться «с этим боличе или как его там», не явился к нему с докладной запиской об этом растении и плотно закрытой коробочкой, где хранились его образцы. Специалист по свиньям сунул коробочку в карман своей куртки, запихнул докладную записку в чемодан и вернулся в Лагуну. И там он прожил много месяцев, совершенно не вспоминая о боличе, о котором его никто и не спрашивал, потому что в то время господин Ресма был ещё не в городе, а в Мадриде, где он то ли учился, то ли подделывал свой диплом. В конце концов в оппозиционной муниципалитету газете была опубликована убийственная заметка, озаглавленная «Ну и что там у нас с боличе?». Специалист по свиньям хлопнул себя по лбу и принялся разыскивать написанную его приятелем докладную записку, которая так и не нашлась. Её не было ни в чемодане, ни где бы то ни было, если не считать первых двух её страниц, в которые были завёрнуты промасленные объедки холодной кулебяки. Да где же он, этот боличе, боличе из коробочки? Он тоже нашёлся… в саду его дома. Коробочка потерялась, но зато боличе, неизвестно как, очутился в саду и вот там-то вовсю разошёлся; вскоре он перебрался на участок соседа, оттуда понемногу перескочил в пригороды, распространился по полям, и всего через несколько месяцев весь район уже знал, что такое боличе и в чём заключается наносимый им урон. Вот этот-то специалист по здоровым свиньям и по боличе и заставил дона Торкуато покинуть «Электрический будильник», потому что пригрозил поджечь типографию и редакцию и убить главного редактора и всех тех, кто встанет у него на пути.

К счастью, в то же время появился «Язык без костей» — полушутливая газета, которая выходила на ристалище прессы, чтобы разоблачить «Лукрецию Борджиа», то бишь бесстыдную безнравственность*, которая заполонила всё и вся, и так далее, и тому подобное. А что ещё было нужно дону Торкуато? Так что в этой газете он и продолжил свою гигиеническую кампанию… печатным словом. Однако у него был смертельный враг. Кто? — Дон Анхель Куэрво*, то есть наш герой.
olga

На съезде "Единой России" председательствует шакал Табаки

Председатель Высшего совета «Единой России» (ЕР) Борис Грызлов предложил делегатам XII съезда партии выдвинуть кандидатом в президенты на выборах 4 марта 2012 года партийного лидера, премьер-министра Владимира Путин. «Мы предлагаем, чтобы нашим единым кандидатом был Владимир Владимирович Путин», — сказал он.

А теперь предоставим слово Киплингу, классику английской литературы:

— Пусть тебе сопутствует удача, о вождь волков, пусть судьба даст твоим благородным детям сильные, белые зубы; пусть счастье улыбается им. И да не забывают они голодных!

Говорил шакал Табаки, лизоблюд. Волки Индии презирали Табаки за то, что он всем причинял неприятности, сплетничал и поедал тряпьё и лоскутья кожи на сельских свалках мусора. Вместе с тем, в джунглях боялись его, потому что шакалы способны сходить с ума, а в таком состоянии они забывают всякий страх, бегают по лесам и кусают всех, кого встречают. Когда маленький шакал сходит с ума, даже тигр прячется от него. Ведь для дикого создания безумие величайший позор! Мы называем эту болезнь водобоязнью, в джунглях же её считают дивани — безумием.

— Войди же и посмотри, — сухо сказал ему Волк, — только в пещере нет ничего съедобного.

— Для волка — нет, — ответил Табаки, — но для такого скромного создания, как я, даже обглоданная кость – великолепный пир. Что такое мы, Джидур лог — племя шакалов, — чтобы выбирать и пробовать?

Мелкими шажками он вбежал в самую глубь пещеры, отыскал там оленью кость с остатками мяса, присел и принялся с наслаждением её грызть.


Далеко смотрел классик английской литературы! Он даже знал, что у нашего шакала Табаки, который будет грызть найденную кость с остатками мяса, и фамилия будет соответствующая — Грызлов.
olga

Руки прочь от нашей молодёжи!

Люди, которые хают нашу славную молодёжь, представляются мне старыми пердунами. Мне не нравится, когда эти козлы трясут своими аккуратно подстриженными седыми бородками и упрекают наше юношество в некультурности, выражающейся в отсутствии интереса к балету «Лебединое озеро», пиликанью на скрипочках и чтению Пастернака и Солженицына.

Вообще-то меня тоже тошнит от «Лебединого озера» и скрипочек. Не говоря уж о Пастернаке с Солженицыным, хотя, казалось бы, образованностью я не обделена.

Мне нравятся пустые и стеклянные глаза нашей молодёжи. Нравятся бритые бычьи затылки. Нравится лошадиный смех. У них ещё всё впереди. А культуры у них ровно столько, сколько им нужно для жизни. Потому что культура — это в чистом виде механизм адаптации. Какова среда — таков и механизм адаптации. «Лебединое озеро» и Пастернак не только не помогают адаптироваться к действительности, но и попросту этому мешают. А если мешают, то это — балласт. И нечего мучить нашу славную молодёжь вашим культуртрегерством: им оно совершенно не нужно. Оно нужно вам, культурные козлы обоего пола, чтобы продолжать тянуть из бюджета гранты на образование, культуру-мультуру и прочую мутотень.

«Ночь. Тишина. Бессонница.
Сколько веков и дней!
Как тяжела история!
Будущее — тяжелей».

(Мигель де Унамуно. Перевод автора этих строк.)

Груз истории, давящий на образованного человека — это страшная тяжесть. И в моей голове всё это спрессовано и не даёт жить. Но хотелось бы иметь пустую и лёгкую голову, не отягощённую многими знаниями, приносящими многие печали.

Однако на данном этапе это никак не возможно, и оттого груз истории с годами становится всё тяжелее. Я лишена способности завидовать, но пустые и весёлые глаза нашей славной молодёжи вызывают у меня зависть.

Короче, дайте людям жить. Не грузите их своими скрипочками и своим Пастернаком.

Потому что впереди их всё равно ждут большие испытания, в которых скрипочки с Пастернаком им не только не помогут, но ещё и станут вредным балластом.
olga

Ничего страшного

Жили-были Он и Она.

Она сказала: "Давай поднимемся на Эверест".

Он ответил: "Это хорошо, но надо подождать, ещё не время".

Она сказала: "Давай поедем в дикие леса Амазонии".

Он ответил: "Это хорошо, но надо подождать, ещё не время".

Она сказала: "Давай..."

Он ответил: "Это хорошо, но..."

А потом они быстро состарились и умерли.

"Эх, - сказала Она перед смертью, - жаль, что мы так и не побывали там, где хотели, и не сделали того, о чём мечтали..."

"Ничего страшного, - ответил Он, - теперь вот ведь уже умираем. Так какая теперь разница, были мы где-то или не были".

"Это верно", - ответила Она.

И умерла такой же кроткой и несчастной, какой и жила.