Category: праздники

Category was added automatically. Read all entries about "праздники".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

IX
На бульваре Делисиас


Я не хочу жаловаться: мой муж считает, что у меня нет права жаловаться; он мне предложил жить так — от праздника к праздника, от спектакля к спектаклю, на улице. Я не хочу жить такой жизнью? Что ж, тогда так будет жить он. Я не должна жаловаться.

Хуан не понимает, что я мать, что у меня есть дочь, о которой я должна заботиться и которую я должна воспитывать; он наверняка думает, что, накормив её и оставив няньке, я уже выполнила свой долг.

Эти последние несколько дней я провела довольно печально. По вечерам мы с Ольгой и Грасьосой ходим гулять по набережной Делисиас*. Это красивый бульвар с пальмами, апельсиновыми деревьями и сикоморами*, но мне тут почему-то очень грустно.

Мне кажется, будто я выздоравливаю от какой-то болезни, и яркий свет и тёплый воздух навевают на меня печаль, вызывают упадок сил.

Часто мы не доходили до бульвара Делисиас, а садились на скамейку на площади Триумфа*. По тротуару перед зданием Биржи* прохаживаются позументщики, делающие шнуры из разноцветных ниток на катушках, и Ольге очень нравится на них смотреть. В дождливые дни мы с дочкой и Грасьосой спускаемся в читальный зал. Там постоянно сидит французский аббат с мальчиком, которого он учит математике.

Мальчик делает вид, будто он внимательно слушает наставления гувернёра, но заметно, что он и не думает о том, что тот ему объясняет.

Я провела тоскливую, скучную, банальную рождественскую ночь в читальном зале, за чтением французских книг. Дождь стучит по белым и чёрным плитам двора, барабанит по листьям пальм и платанов, а струя фонтана в центре дворика поднимается вверх…

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

II
Колокола Страстной субботы


«Что ты хочешь, дорогая Верочка? Когда уже не остаётся надежд, мы, чтобы симулировать энергию, которой нет, чтобы создать себе иллюзию, будто у нас есть простор для действия, которого тоже нет, обращаемся к искусству, музыке и книгам, и они для нас — своего рода опиум в нашей безжизненной жизни.

Думаю, старик Толстой во многом прав, с презрением отзываясь об искусстве и сложностях современной жизни.

Ты хочешь знать, что я делаю? Так вот я не делаю ничего интересного. Вот как я провела сегодняшний день.

Утром я вышла из дому без всякого плана, без определённого маршрута; подошла к центру города, и меня удивило царящее на улицах оживление.

Несомненно, происходит что-то интересное. Люди в основном направляются к собору. Улица Кальцайуоли *, самая оживлённая во Флоренции, настолько запружена экипажами и людьми, что по ней продвигаешься с трудом.

В конце улицы, на широкой площади перед Дуомо, стоит украшенный цветами чёрный катафалк; вокруг него теснится толпа.

В толпе шныряют продавцы газет, продающие какой-то листок. Купив его, я узнаю, что сегодня, в Страстную субботу, отмечается старинный праздник под названием «Взрыв телеги»*. «Телега» — это, конечно, тот самый чёрный катафалк, который поставили перед собором.

В листке, который я только что купила, объясняется, что это — древнейший флорентийский праздник. Ровно в полдень из портала церкви выпускают скользящую по проволоке ракету в виде деревянного голубя с зажжённым фитилём в клюве; от фитиля должна загореться сооружённый на повозке ковчег из искусственных огней.

А ещё в описании говорится, что крестьяне считают хорошим предзнаменованием, если порох взрывается с большим шумом. Уяснив значение праздника, я подхожу к площади перед Дуомо, забитой народом. Повсюду встречаются одетое в белое англичанки в соломенных шляпках* и туристы с фотоаппаратами. На балконах поблескивают на солнце красные зонтики, веера, светлые кофточки.

Часы бьют полдень; раздаётся выстрел из пушки.

— Голубка! Голубка!* — в нетерпении скандирует толпа. Раздаётся взрыв, следом за ним — другой. Площадь наполняется пороховым дымом, и почти сразу же и одновременно начинают звонить все колокола Флоренции. Слыша взрывы, люди смеются; все кажутся такими довольными...

Мне не очень понятно, почему радость ассоциируется с шумом; по крайней мере у меня всё радостное происходило в тишине.

Я отхожу немного в сторону от шумящей толпы. Колокола продолжают звонить приятным, как у фисгармонии, звуком — нежно и ласково.

Я сажусь у фонтана Нептуна на площади Синьории*, около скульптур, изваянных Джамболоньей*, и вижу, как мимо проезжает чёрный катафалк с искусственными огнями, перед которым бежит толпа мальчишек.

Это большая повозка, которую везут четыре белых быка — высоких и костлявых, с почти прямыми позолоченными рогами. Каждый из них покрыт красной попоной, на которой выделяется вышитая геральдическая лилия городского герба.

Повернув назад, я иду домой, и внезапно воображение переносит меня в дни моего детства, в Москву, когда праздновали Пасху.

Да, конечно: небо там не такое голубое, как здесь; снег всё ещё покрывает улицы и проспекты. Да, но насколько же там душевнее! Насколько больше христианского духа! Этот вечер Страстной субботы был для меня чем-то необыкновенным, таинственным.

После ночного богослужения колокола московских церквей начинали звонить; у всех были такие радостные лица, и у меня было ощущение новой жизни, человеческого братства...

На следующий день слуги, в своих лучших одеждах, собирались у нас дома, в гостиной, посреди которой стоял стол со сладостями и пирожными. Мой отец принимал их в своём генеральском мундире; всех целовал и обнимал...

Дорогая Верочка, как же дурно мы поступаем, покидая нашу родину, блуждая в дальних странах... Но теперь уже ничего не поделаешь. Твоя подруга

САША».

Продолжение следует
olga

Каталанский карнавал

Каталония — это гнилой зуб Испании, совершенно чужеродный ей, в общем-то, элемент. Однако это, разумеется, повод не для сепаратизма, а, наоборот, для ассимиляции. Испанцы и по сей день, несмотря на туризм и глобализм, — люди с глубоко региональным сознанием, которое, с другой стороны, нисколько не противоречит их единству. Однако в чём оно заключается, никто сказать не может. Ни история, которой они, как правило, не знают, ни футбол, который любят далеко не все, явно не относятся к числу «духовных скреп». Кажется, их нет вообще: политики осмеиваются, монархия, даже в её кастрированном, бархатистом лайт-варианте, вызывает равнодушие или пренебрежение. Испанец, где бы он ни жил, потешается надо всем, в том числе и над собой.

На этом фоне каталанцы, конечно, абсолютно чужеродны. Они не понимают юмора от слова «совсем» и в этом смысле, как говорится, «ну тупы-ы-ые». Каталанец патологически жаден — но только в пределах сегодняшнего дня. Подсчитать экономические перспективы (даже своего кошелька) он решительно не способен. Если его завести лозунгом «хватит кормить Испанию», он сегодня продаст и родную маму, а завтра останется без штанов. Он воображает себя ультранационалистом, но его национализм разбивается о копеечную жадность. Когда его спросишь о чём-то по-кастильски, он елейно улыбнётся и разведёт руками — мол, не понимаю. Однако волшебная фраза «Quiero compar esto» мгновенно переводит его на чистый кастильский — точь-в-точь, как в анекдоте про прибалта-таксиста, который делает вид, что не понимает по-русски, но мгновенно становится русофилом при словах «двойной счётчик».

Каталония — страна торгашей или, вернее, приказчиков, традиционно поставлявшая их в галантерейные магазины и лавки всей Испании, чтобы льстить дамам-покупательницам и брать с них за простой ситчик цену бархата. Потомки мелких евреев, изгнанных из исторической Испании, — это они умеют.

Больше, собственно, они не умеют ничего. А откуда у них деньги? — От рекламы. Чтобы превратить, в массовом сознании, уродливые творения Гауди в шедевры мировой архитектуры, которые «must be seen», — надо, конечно, обладать изумительной смесью напора, льстивости и наглости.

Евреи, как известно, боятся крови. Каталанцы, как их двоюродные потомки, — тоже. Политика для них — разновидность торговли. Если с ними не хотят торговаться, то они обижаются и делают ноги, как уже хрестоматийный Пучдемон.

Но в целом каталанский карнавал послужил изумительному сплочению Испании — отчасти наподобие того, как аннексия Крыма и вторжение на Донбасс начали формировать из аморфных украинцев политическую нацию.

Беда только в том, что от народного антисепаратизма испанцев в целом пока нет никакого практического толку, и к какой «великой идее» присобачить это (может быть, только спонтанное) ощущение эфемерного единства, они решительно не знают. Может быть, только пока.
olga

С праздничками, или "Своею собственной рукой"

Идиотическая тупость путинского агитпропа состоит, помимо прочего, в ВЫДУМЫВАНИИ праздников. Праздник, для меня, - это не "выходной день", а возобновляемое из года в год мобилизующее событие. Мобилизующее и в личном, и в общественном плане. И в историческом, и в духовном. Человек - существо духовно-телесное, и именно поэтому ему и метафизически, и практически необходимо ощущать и постоянно подтверждать своё, так сказать, двойное гражданство - небесное и земное.

И именно поэтому я люблю праздники - не за то, что можно выпить, закусить, съездить за город, посидеть в кругу близких (хотя и за это - тоже), а за то, что они ориентируют и, самим фактом своей повторяемости, указывают, в каком направлении двигаться, что избирать своим ориентиром и откуда черпать силы.

И именно поэтому каждый праздник, достойный названия такового в силу своей осмысленности, возобновляет и укрепляет в нас это ощущение двойного гражданства, и в этом смысле я не делаю различия между праздниками церковными и светскими. Например, в Пасхе я не люблю куличи, яйца и прочий псевдоэтнографический обрядовый хлам, но люблю ощущение вечной жизни, непрекращающегося дыхания поколений, неизменного твёрдого берега... на небесах, и именно поэтому религиозные праздники для меня несравненно более историчны и динамичны, чем для подавляющего большинства верующих.

С другой стороны, для меня всё больше и больше проясняется метафизическая, духовная суть таких "опасных" для власти и потому втихомолку упраздняемых ею праздников, как Седьмое ноября. Духовная суть его заключается, для меня, в том, что народ может. Если хочет, конечно. Если он захочет не быть массой рабов, то он ею и не будет. И ныне, и присно, и во веки веков, как говорится.

С этой точки зрения, Пасха и Седьмое ноября (если рассмотреть только два по видимости противоположных примера) - это настоящие праздники, это круто.

А вот Новый год, Восьмое марта - это хрень и полная дребень. Эти "праздники" даже нельзя назвать языческими, потому что язычество предполагает задабривание божков и божеств. Ну и кого, спрашивается, задабривают люди, разливая по бокалам шампанское, вино или коньяк? Божество Нового года? Божество женской природы? - Бессмысленно: год за годом всё равно будет приближать нас к неумолимой смерти, а те женщины, которым непонятно с какого перепою мужики, как заведённые, преподносят обязательные мартовские подарки, будут так же необратимо стареть, несмотря на все ухищрения. Равно как и сами мужики, впрочем.

"Смысл?", как говорил Штирлиц.

Ну и каков же, с этой точки зрения, смысл обкатываемого путинским агитпропом новодельного праздника "народного единства"?

С одной стороны, он, этот смысл, совершенно очевиден: вытеснить из национального сознания идею осуществлённой в истории социальной справедливости, символизированной Седьмым ноября. И, вытеснив эту идею, заменить её суррогатным единством "нации" как конгломерата говорящих на русском языке кабатчиков, приказчиков, лакеев и вообще, в целом, менеджеров среднего звена.

По замыслу недоумков из путинского агитпропа, этот союз говорящих по-русски менеджеров должен быть символизирован монументальным двуединством Минина и Пожарского, когда-то объединивших-де свои усилия в борьбе за светлое капиталистическое будущее.

Но это - по замыслу недоумков. А на самом деле, если вдуматься?

На самом деле, если осознать общий смысл антипольского (а по сути - антижидовского) национального сопротивления, увенчавшегося учреждением народной монархии (потому что именно такой смысл первоначально имело основание династии Романовых, которое, по идее, означало становление НОВОЙ ИСТОРИИ), то смысл этот, разумеется, будет настолько оптимистическим, мобилизующим и, так сказать, седьмоноябрьским, что День национального единства, при таком подходе, можно рассматривать в качестве весьма удачной реинкарнации Дня Великой Октябрьской, потому что и тому, и другому празднику как нельзя более удачно подходит лозунг "Никто не даст нам избавленья - ни Бог, ни царь и ни герой. Добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой".

И в этом смысле у 1613 года очень много, удивительно много общего с 1917-м годом. И тогда, и тогда наша национальная история подходила к такой точке кипения, когда становилось очевидным - кроме как на самих себя нам полагаться не на кого. Правящий класс - это класс профессиональных коллаборационистов (и с этой точки зрения отнюдь небезупречна даже и личность мифологизированного князя Пожарского, который запятнал себя, помимо прочего, присутствием на свадьбе Лжедмитрия). Духовенство - тем паче: оно будет петь своё "многая лета" и жидам, и полякам, лишь бы его не лишали традиционных субсидий (и с этой точки зрения героическая личность патриарха Гермогена, личность "сумасшедшего" пассионария, - это именно то исключение, которое подтверждает общее правило: на попов как на жреческую касту полагаться бессмысленно, поскольку, в массе своей, она ориентируется только на две "священные книжки" - на Требник и сберкнижку, согласно известному семинарскому анекдоту).

Победа 1613 года означала победу народа в антиоккупационной борьбе, победу национально-освободительного движения, доказавшего свой триумф установлением НОВОЙ ВЛАСТИ.

Победа 1917 года означала то же самое.

И именно поэтому я удаляюсь, в целях духовно-социальной мобилизации, на свои собственные ноябрьские каникулы - от четвёртого ноября по седьмое включительно.

А вы - как хотите.

С праздничками!
olga

Не звони мне, не звони!

В первую пятёрку самых любимых моих фильмов «нашего старого кино» входит «Карнавал»: сколько раз смотрю — столько раз и плачу, и в этом смысле известный до мельчайших деталей «Карнавал» производит на меня такое же магическое действие, как и не менее привычная взору «Простая история». «Карнавал» — это, в первую очередь, уникальное, редкостное сочетание талантов: режиссёра — Татьяны Лиозновой и актрисы — Ирины Муравьёвой. А также примкнувшего к ним Онегина Гаджикасимова, автора текстов песен. В результате такого творческого союза получились и пассионарность в кубе, и кино на все времена. Ну а поскольку ко всем этим трём талантам я отношусь с абсолютным обожанием, то и… «мана сизга результат» — и по части эмоций, связанных у меня с этим фильмом, и по части его воздействия на меня лично.

«Карнавал» — это история русской selfmade. И, разумеется, не какой-то там тряпкососательницы Золушки, а, так сказать, ломовой лошади — и по характеру, и по трудозатратам. Потому что пошлую максиму «талант — это труд» надо, конечно, уточнить: «...труд ломовой лошади». И вот тогда-то, если иметь в виду именно это, и станет понятно, что она такое — женщина, которая занимается, так сказать, искусством и, соответственно, занимает подобающее ей место в обществе. Но занимает она его, как правило, или очень поздно, или... вообще никогда. Кстати сказать, именно поэтому всякий раз я и смотрю финал «Карнавала» со слезами и в энный раз всё никак не могу понять смысл его финала: вот сидит она, героиня Муравьёвой, у постели больной матери, вот смотрит она куда-то вдаль, вот видит она картину своего артистического триумфа… Ну так и что же это такое, в самом-то деле? Это она так мечтает? Или же, наоборот, это она прозревает, мистически прозревает ту самую сказку, которая, силой её трудов, терпения и упрямства, всё-таки стала былью? Думаю, на этот вопрос не ответила бы мне даже и сама Лиознова, хотя эту вот финальную сцену я трактую примерно таким образом: талант-это-труд, если он обладает такой, как у героини фильма, пассионарной, абсолютно духовной (а вовсе не «пробивной», в вульгарном смысле) силой, не может, просто органически не может не принести своих плодов — сугубо по законам детерминизма, ну а мысль, векторно устремлённая к своей самореализации, неизбежно становится явью… даже и не стадии мысли.

Вот так. Ну а в данном случае из множества аспектов этого удивительного фильма мне бы хотелось выделить только один, сводимый к истории отношений главной героини, Нины, с её, так сказать, молодым человеком, Никитой, которого играл соответственно молодой, по тем-то временам, Абдулов. Вообще-то, замечу в скобках, это уникальное свойство именно самой Лиозновой и её, судя по всему, целомудренной души — снимая фильмы о любви, о глубине и трагизме человеческих чувств и отношений, при этом умудриться не снять не только ни одной слюнявой сцены, но и даже, со времён «Трёх тополей…» — ни одного поцелуя! Глубина и трагизм — запредельные. Но зато всё это — именно в глубине. Потому что снаружи — невозмутимая гладь обыденной жизни. Вот такое вот «любить по-русски»...

Итак, напоминаю, вкратце, именно эту сюжетную линию «Карнавала». Героиня приезжает из провинциального города «поступать на актрису» (потому что Нина Соломатина —это вариант Фроси Бурлаковой, понятное дело). Ну и, понятное дело, с первого раза не поступает: возникли проблемы с её провинциальным говором и дикцией («чуть свет уж нахахах, и я у ваших нох» — это, конечно, не впечатляет). Сердобольный отец-москвич даёт ей деньги на съёмную квартиру, и Нина начинает готовиться к поступлению в институт, уже на следующий год. Ну а тем временем в эту «хату» подтягивается, как и водится, богемная столичная молодёжь, и там начинаются всякие танцы-шманцы-обжиманцы. А наша героиня смотрит на всё это во все свои ясные провинциальные глаза и пытается всему этому соответствовать, хотя это у неё и не очень получается: её здоровая неиспорченная русская натура поневоле протестует против этики и эстетики такой вот, условно говоря, жизни. Хотя, конечно, даже и в этом потоке самотёка она всё-таки разглядела и нашла молодого человека, которого полюбила. А молодой человек… ну, он так… известное дело... молодой человек семидесятых, одно слово: «мальчик из хорошей семьи», маменькин сынок, золотая молодёжь... Хотя, разумеется, мальчик и не без достоинств — как внешних, так и внутренних, душевных. Впрочем, как всякий мальчик из хорошей семьи, он не считает для себя зазорным обращать внимание и на других девушек, помимо собственной. Ну и нашей героине, с её-то чистотой и цельностью, эта расслабленная столичная мораль пришлась не по душе, потому что для неё верность — это верность, без всяких шагов направо и налево. Ну и, соответственно, они расстались.

И вот тут-то и начался её тернистый путь — и буквально во всём: очень быстро наступает конец этой вот праздной, карнавальной, жизни, и вот у неё уже нет ни квартиры, ни весёлых компаний. Есть только нелепый дворницкий фартук, дворницкая метла, по-бабски повязанный безобразный платок и… орехи во рту, которые она там постоянно перекатывает и до одурения повторяет, чтобы исправить дикцию, тошнотворную скороговорку про Карла, Клару и кораллы. Вот так вот, девушки, вот он каков, подлинный путь к успеху — метла, фартук, платок и орехи во рту. Такая вот «фабрика звёзд», да...

Впрочем, даже и не это самое страшное. Да, в сущности, это и вообще не страшное, потому что это просто рутина. Страшное тут заключается совсем в другом — в том, что у неё за спиной, пока она метёт улицу, стоит вереница телефонных будок, которые, в своей совокупности, искушают её гораздо больше, чем искушали Одиссея сирены. Она старается повернуться спиной даже не к ним, а к материализованному в них воспоминанию о бывшем возлюбленном, потому что её душа поминутно кричит, словами из песни Онегина Гаджикасимова: «Позвони мне, позвони!!!», ну а сила воли, сила ответственности и сила достоинства в ответ кричат ей самой с силой, которая равна и аналогична силе искушения: «Если я в твоей судьбе ничего уже не значу, я забуду о тебе, я смогу, я не заплачу» — но, тем не менее, этот ответ воли и ответственности ещё долго не может зазвучать в ней как финальный аккорд победившего достоинства, потому что другой голос, жалобный и нежный, отвечает ей, противореча первому: «Как хочу я слышать голос, как хочу я слышать голос, долгожданный голос твой…»

И всё это — под шелест дворницкой метлы и стук орехов, перекатываемых во рту.

Ну а потом, энное количество лет спустя, финал: и полный зал восторженной публики, и элегантные наряды, и, самое главное, непередаваемое выражение победы, победы над собой, запечатлённое на этом вот торжествующем, хотя и с оттенком невероятной внутренней собранности и преодолённой скорби, открытом лице «женщины, которая поёт». А поёт она, если вдуматься в глубинный смысл слов этой «простой советской песни», именно что молитву, или, вернее, так сказать, «псалом благодарения»: «Спасибо, жизнь!». Вот именно: если верующему подобает благодарить Бога за всё, плохое и хорошее, то она именно так и благодарит жизнь —

За слёзы и за счастье наяву,
За то, что ты жалеть меня не стала,
За каждый миг, в котором я живу,
Но не за тот, в котором перестану.


«За то, что ты жалеть меня не стала…» Так это она сама, сама жалеть себя не стала — и именно тогда, когда повернулась спиной даже не к телефонным будкам, а к своей страдающей, измучившей себя душе, которая даже не кричала, а вопила: «Позвони мне, позвони!!!». Тогда — повернулась, а вот зато теперь она, смотрите, такая — успешная, счастливая и свободная... «И нам победа над собой — едва ль не высшее блаженство в борьбе с ветхозаветной тьмой...» Тогда она победила самое себя — но вот зато теперь на неё с обожанием смотрят все: и публика, и маленькая дочка. Она достигла чего хотела — и даже больше того, чего хотела.

Пусть даже и в воображении.

Ну а разве это так важно?
olga

С праздником!

А сегодня, господа, однако, праздник! Не только старый Новый год - то есть тот самый настоящий Новый год, который я, как старостильница, лишь и признаю за таковой, - но и, так сказать, эпохальная дата - совершеннолетие (то есть опять-таки, по старым, глубоко дореформенным понятиям) амбивалентной раздолбайки НашейСаши, сиречь alemar. Двадцать один год, однако!

Тут можно, конечно, пустить слезу умиления и вспомнить разные эпизоды из её, наши-сашиной, жизни. Много их было, разных-то эпизодов этих. Но вспоминаются почему-то только два. Первый - это то, как её, НашуСашу, в виде замотанного в ватное одеяло кулька, подержал её уважаемый родитель, ego. Подержал этак минуты две и, поморщившись, сказал: "Возьми обратно: мне тяжело". Три килограмма пятьдесят граммов плюс ватное одеяло - это, конечно, тяжело. Зато мне легко. Ну а сейчас, соответветственно, когда её взял под свою опеку не менее уважаемый oulenspiegel, пусть тяжело будет ему. Или, наоборот, легко. Совет да любовь, как говорится.

А второй эпизод такой. Это когда НашаСаша поступала в школу. Ей тогда сказали: "Девочка, прочитай нам стишок". И девочка, сосредоточенно, как Гомер, начала декламировать: "Царь с царицею простился, в путь-дорогу снарядился..." И не успокоилась до тех пор, пока не прочитала этот пушкинский шедевр до самого конца, хотя её и всячески призывали это сделать. А между тем малютке было всего шесть с половиной! А потом один приколист-экзаменатор спросил: "Девочка, а может, ты ещё и писАть умеешь?" НашаСаша посмотрела на глупого дядю с выражением верховного презрения, взяла бумагу, шариковую ручку, для чего-то послюнила её кончик и начала, аккуратными крупными буквами, писать трактат следующего содержания: "ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ ЖИВОТНОЕ НЕ ЗАБОЛЕЛО ЭПИЗООТИЕЙ..." Эпизоотией, билад!

(Правда, во все последующие годы своего обучения в школе она аккуратно и методично забывала всё то, чему научилась дома, но это, так сказать, мелочи жизни... С кем не бывает?)

Вот такие пироги. Ну а так-то, в общем и целом, времени, как категории, нет. Для меня оно, по крайней мере, каким-то мистическим образом потекло вспять - и во всех смыслах, в общем-то. И настолько это, по сути, до ужаса реально, хотя и сюрреалистично - начинать всё это снова, по другому кругу: три килограмма пятьдесят граммов, "ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ ЖИВОТНОЕ НЕ ЗАБОЛЕЛО ЭПИЗООТИЕЙ..."

Только не оставь, Господи! "Верую, ибо абсурдно".
olga

Праздник Никиты мученика, или вам и не снилось

28 сентября сего года я выехала из дома с чистосердечным желанием утопиться в Оке. Однако мудрый велосипед сам собою повёз меня в противоположную сторону, остановив меня у пруда в деревне Стояньево. В пруду плавали утки и окурки. Топиться в нём было неинтересно. Пришлось ехать дальше — по просёлкам и даже стёжкам. И следующим пунктом остановки оказалась деревня Кобяково. Пруда в ней не было, что с лихвой окупалось красотой её расположения на покатой возвышенности.

…Юлий Цезарь в «Записках о галльской войне» с изумлением цивилизатора рассказывал о нравах галльских крестьян, которые, стоило только появиться в их деревне редкому чужаку — страннику или торговцу, — натягивали поперёк дороги канат и насильно удерживали у себя в гостях постороннего до тех пор, пока они не выспросят у него буквально все новости, имеющие отношение к тому миру — миру за границами их деревни.

Немногочисленные крестьяне деревни Кобяково каната передо мной не натягивали (скорее всего, за отсутствием такового), но в их глазах читалось такое мучительное, хотя и деликатное любопытство, что было бы грехом его не удовлетворить. Впрочем, даже и не в этом дело. Дело в том, что деревня, по самой своей сути (и как феномен, и как всякая отдельная деревня), — это абсолютная вещь в себе, тем более непроницаемая для постороннего, чем меньше имеется внешних примет её обособленности. В отличие, например, от дачных участков и коттеджных посёлков, которые могут быть защищены заборами, колючей проволокой, вышками с охраной — и при этом оставаться совершенно беззащитными, коль скоро они представляют собой случайный (так сказать, сборно-разборный) конгломерат собственников, которым, строго говоря, друг на друга глубоко насрать, несмотря на возможные дружеские или даже семейные отношения внутри этого конгломерата.

Деревня — совсем другое дело. Деревня (даже и «вымирающая») — это род, древняя родовая семья. В глубокой древности, в первые века нашей эры, каждая такая родовая семья (родители, дети плюс супруги и дети последних) обустраивала своё, персональное, городище, окружая его рвом и валом. Отсюда, собственно, и возникло деревенское сознание как таковое. Деревня — это остров. Остров посреди суши даже и в окружении дорог. И это надо понимать, потому что в противном случае в ней, в деревне, не поймёшь ничего. Чтобы тебя приняли в деревне, через которую ты случайно проходишь, нужно в неё явиться со своей родословной, потому что человек, явившийся сюда без отчёта о своей генеалогии, так же нелеп и позорен, как посол, приезжающий в чужую страну без верительных грамот.

Ну и поэтому я, естественное дело, сочла за честь представиться каждой их трёх пар кобяковских пенсионеров, встречавших меня благожелательно-недоумёнными взглядами. Правда, сказать тут «Газизова» — значит не сказать ничего, поскольку наша фамилия к генеалогии здешних мест никакого отношения не имеет. Надо говорить «Ольга Рашитова» — Ольга, дочь Рашита: тогда будет понятно. «Это какого Рашита? У которого картошка знатная и собственное вино?» — «Да». — «А, слышали». Ну всё, верительные грамоты вручены, теперь можно приступать и к предметной беседе. А она была такова: «Дочка, а как там у вас живут Седовы? А Портновы? А Марухины?» Да никак: уже лет тридцать их как нет на этом свете. «Как же так? А вот я с Любушкой Седовой в одну школу ходил. До войны». Понимаете? — «До войны» — это как вчера, буквально. И в деревенском сознании что «до войны», что «до революции», что «при царе Горохе» — это всё одно и то же, в одной временной плоскости. В деревенском сознании существует только настоящее, настоящее двух типов — то, при котором жгут ботву, здесь и сейчас, и то, при котором «я до войны с Любушкой Седовой в одну школу ходил».

Ну вот. А я таким вот образом получила негласное, но авторитетное разрешение пройти деревню Кобяково из конца в конец. Ну и, как водится, зашла я в один из заброшенных домов как в заводь остановившегося времени. Всё как всегда: сени, коридор, в конце коридора — дверь в хлев и на скотный двор, направо от коридора — «тёплая» горница, налево — холодный чулан. В горнице пять окон с ещё сохранившимися занавесками, тихо волновавшимися при отсутствии стёкол. Три окна — на улицу, два — вбок, к соседскому дому, всё как положено. В горнице — никелированная кровать с набалдашниками, старинный диван с валиками, печь в закуте и, непременный атрибут всякой послереволюционной и послевоенной избы — крашеный резной шкафчик из фанеры, предмет роскоши, можно сказать. Шкафчик исполнял здесь функцию парадного буфета, в котором выставлялось на обозрение самое дорогое — купленные в городе рюмки и чашки.

Ни рюмок, ни чашек, ни стекла на дверцах, понятное дело, не осталось, зато сохранились другие, несравненно более трогательные, предметы «жизни той, что бушевала здесь». Пузырьки с засохшими мазями. Кукла с оторванной ногой. Детский пластмассовый компас. И, самое главное, фотографии, стопка фотографий… Ну и вот этого я никак, решительно никак не могу понять: даже если ты не собираешься возвращаться в родительский дом, то хоть фотографии-то забери, не оставляй их на поругание! И всё-таки последний хозяин их не забрал, и потому забрала их я. Не все, конечно, только три, самые характерные. И вот сейчас я их опишу.

Первую я бы назвала «Рабочий полдень». На ней запечатлена группа крестьян на привале — в виду всё того же Кобякова. Судя по всему, это те, кто или выжили после войны, или с неё вернулись. Ну да, первые послевоенные годы. Полдюжины мужиков разного возраста — от подросткового до глубокого старческого. Две бабы. Две старухи. Вилы и грабли. Расстеленная скатёрка с нехитрой закусью. Лошадиная морда, попавшая в кадр. Ощущение? — Жуткой бедности и… довольства. Люди у себя дома, на своей земле, с которой они никуда, кроме как в эту же землю, не уйдут. А потому и живут со вкусом. С чувством и толком работают, хотя и до кровавых мозолей, с удовольствием выпивают.

Вторая фотография — портрет женщины. Ей сильно за пятьдесят: морщинки на лбу и щеках, грубые натруженные руки, которые она не знает, куда приспособить, потому что её руки не привыкли быть праздными. И при всём при этом — какая-то совершенно необыкновенная и, я бы сказала, крестьянско-аристократическая красота — и в лице, и, особенно, в глазах с их детской и ангельской даже чистотой, настоянной на необыкновенном долготерпении.

И, наконец, третья фотография: мужчина с старомодной шляпе, а по правую и левую руку от него — по девочке-подростку. Одна — блондинка, другая — шатенка. Обе — в безобразных послевоенных пальто и обе — красавицы. Наверное, это дочки той самой женщины, хозяйки. А на обороте фотографии аккуратнейшим детским почерком начертана надпись полувековой уже давности: «На память родным в день Великой Октябрьской социалистической революции. Пусть эти мёртвые черты напомнят вам живые чувства. Москва. 1954 год». Да, конечно: любящий отец сделал своим дочкам неслыханный по щедрости подарок — свозил их на праздник в Москву (наверняка на лошади: дорога тут появилась только в конце семидесятых), купил им по веточке бумажных цветов…

…Это ж какого качества выпускали тогда карандаши, что и полвека спустя надпись на обороте фотографии — как новая!

А потом я ещё долго плутала по просёлкам, по долинам и по взгорьям, по заросшим чертополохом полям, по разного рода рощам и перелескам. А потом вышла к свежескошенному клеверному полю. За ним, в низине, мелькнули две-три крыши. И я туда направилась.

Деревня стояла в одну линию, вдоль пруда и русла высохшей речки. Домишки имели вид неказистый, но обитаемый. Однако никого из местных жителей ни на улицах, ни в огороде не было. Перед одним из заборов стоял застеленный клеёнкой стол с букетом крупных бархатцев. Я села на скамейку перед столом и в изнеможении опустила голову на руки. Первое дело, что жрать хотелось неимоверно, поскольку, решив топиться, я не брала с собой в путь провизии. Второе дело, я совершенно не имела представления о том, где я оказалась и как и куда отсюда можно выехать.

И вот тут из калитки вышел кряжистый мужичок в камуфляже. Он сел рядом со мной на скамейку и стал говорить по мобильному телефону. Что-то насчёт досок и бруса. А потом из дома вышла женщина лет шестидесяти. Она расставила на столе тарелки и кастрюли и, не спросив моего имени, сказала: «Покушайте с нами, у нас сегодня престольный праздник». Я начала усиленно тереть глаза из опасения того, что всё это мне привиделось с голодухи.

Однако ни рыбный суп, ни винегрет, ни пирожки, ни свежевыжатый яблочный сок привидеться никак не могли, потому что всё это в своём порядке приятно оседало у меня в желудке. По ходу дела к столу пришли ещё трое — две бабки и скорбный на голову человек по имени Слава. Таков был полный состав жителей деревни Орешково Ступинского района, потому что я оказалась именно там. Но о наших соответствующих деревнях мы никогда не слышали, как если бы Ступинский и Озёрский район были разделены не фиктивной административной границей, а волнами Тихого океана.

А на столе, кроме закуси, стояла бумажная икона Никиты мученика, потому что на этот день, 28 сентября, приходился его праздник, который в этой деревне с незапамятных времён всегда праздновали. «Тебя к нам послал ангел: путник к трапезе — святое дело», — сказала хозяйка, Нина. Ну да, похоже, так оно и было.

Скорбный на голову Слава завладел моей рукой и привлекал моё внимание разговорами эрудированного деревенского чудика. Мирон, мужик в камуфляже, весело подмигивал, потому что сорок шесть без малого женских лет в деревне приравниваются к двадцати шести в городе. Огнём полыхали бархатцы, пожаром горел красно-золотой лес. На термометре было двадцать четыре выше нуля. И вы говорите, это конец сентября?

«Оля, хозяйкой у меня будешь?» — спросил зачарованный Слава, намертво завладев моей рукой и наливая мне очередную рюмку. «А где ты живёшь?» — «В гусятнике». — «…» — «Так меня жена и дети из дома выгнали, приезжают теперь сюда как на дачу, а я сарай для гусей построил, потому что гуси с курами не уживаются. Ну и пока я сам там живу». — «Спасибо, Слава, подумаю».

Вот, а потом Мирон и Нина посадили меня в свой «жигуль», предварительно положив в прицеп мой велосипед и рюкзак. Слава пристроился рядом со мной. Мы долго колесили по дорогам, пока, наконец, не выбрались на знакомое шоссе, откуда я уже смогла бы выехать самостоятельно, на своём «проволочном осле». На прощание Слава долго кланялся, Нина крестила воздух, а потом машина исчезла, как видение, в клубах пыли.

Закатное солнце всё ещё полыхало июльским жаром, и границу между сном и явью установить было невозможно.

Вот она какая, наша русская жизнь.

Вам и не снилось.

Но только не всякому дано, конечно.
olga

Победа, которую мы потеряли

Страна готовится к Девятому маю. Коммунальщики в спешном порядке докрашивают памятники и оградки. Что в нашем районе будет завтра, я уже давно наизусть знаю: приедет префект, скажет речь. Его хорошенькая секретарша, под рёв музыки из динамиков, преподнесёт цветы ветеранам. А потом префект, не заезжая домой, вместе с секретаршей поедет на дачу. Да, собственно, все и так давно уже на дачах. Кто не на дачах — те жарят шашлыки в лесопарке или бухают дома.

Девятое мая — это наш последний общенациональный праздник, и именно поэтому власти стараются выжать из него максимум того, что работает на дутый престиж так называемой «Единой России» (не единой и не России, заметим в скобках). Импотенты из правительства грозят пальчиками прибалтам из правительства импотентов: ай-ай-ай, не уважаете ветеранов, не-хо-ро-шо! (Ага, сейчас-то они погрозят, а недели через две на очередной общеевропейской тусовке опять начнут ручкаться: мы-де, культурные люди, всеевропейская цивилизация и всякая такая вещь.)

А чего празднуем-то? И как не стыдно праздновать-то? Нет, ну а почему им должно быть стыдно: стыд не дым, очи не ест. Вам непонятно, почему должно быть стыдно? А вот вы представьте себе аналогию: предположим, Лжедмитрий воцарился бы в Москве. И, воцарившись, учредил бы пышные торжества по поводу взятия Казани, имевшего место в дни царствования блаженная памяти великого князя Иоанна Васильевича. Да так оно, собственно, наверняка и было бы, поскольку Лжедмитрий был, как известно, веротерпим и не имел ничего против атрибутов православной церковности и государственности. Более того: эти атрибуты ему не только не помешали бы, а были бы вполне на руку. Так что очередная годовщина взятия Казани вполне могла бы стать государственным праздником оккупационного правительства Единой Европы. Правда, предварительно из мозгов граждан нужно было бы изъять саму мысль о цели этого великого государственного деяния, а вот театрализованный стрелецкий парад на Красной площади… почему бы его не устроить? И ещё вывести под локотки на Красное крыльцо патриарха (более сговорчивого, чем Гермоген, разумеется) и вложить в его слабые ручки загодя написанную речь, которая начиналась бы сакральными словами: «В наше непростое время, когда…» Ну а потом, по окончании торжественной части, устроить во дворце гулянку наподобие той, которую показал приколист Гайдай в фильме «Иван Васильевич меняет профессию». А законопослушным гражданам раздать по прянику и чарке медовухи. Ветеранам взятия Казани — по две.

Аналогия понятна, правда же? Праздник, с моей точки зрения, — это предприятие мобилизационное, и в этом его главный и, пожалуй, единственный смысл. Потому что речи, фанфары, выпить-закусить — это уже детали. Вот почему так приятно было праздновать общенациональные праздники в советское время? — Да потому что, хотя и с оговорками, тогда можно было сказать: «Заветы отцов выполняем». Садясь за первомайский стол или поднимая чарку в день Седьмого ноября, мы не столько знали, сколько чувствовали: наша страна независима, и спасибо тем, кто для этого потрудился. И по этому поводу мы сейчас выпьем-закусим, посмотрим телек, погуляем в парке, а вот на другой день пойдём трудиться дальше. Ради продолжения той славной истории, которую мы только что вспоминали. Традиция национальной истории продолжается.

И вот завтра мы будем праздновать Девятое мая. В сорок пятом советские воины дошли от Москвы до Берлина. В ноль пятом буржуинские полчища дошли от Берлина до Москвы, по ходу дела сровняв с землёй, двадцать лет назад, Берлинскую стену.

Днём барон сказал крестьянам:
«Шапку с головы долой!»

Ночью отдал партизанам
Каску вместе с головой.


Эти стихи Маршака называются «Партизанский плакат». В старых изданиях их сопровождают две замечательные картинки, иллюстрирующие эти два двустишия. На первой изображены этакий крысообразный фриц с пистолетом и, напротив него, ломающий перед ним шапку крестьянин, которого какой-то коллаборационист бьёт прикладом. Вторая картинка — зеркальное отображение первой. Крестьянин, уже в шапке и сжимая в руке гранату, отсекает саблей голову «барона», и недоумённая голова с одним открытым глазом и ещё дымящейся во рту сигарой парит в воздухе…

Так вот. 1945 год — это картинка номер два, а 2005-й — картинка номер один. История, словно её прокрутили из конца в начало, обратилась вспять, и получилось так: сначала барон отдал партизанам каску вместе с головой, а потом, кем-то реанимированный, сказал им же: «Шапку с головы долой!»

…Вот примерно такую речь я бы произнесла завтра на нашем районном митинге, но только этого не будет. Потому что сейчас префект уже примеряет новый костюм, а его секретарша уже сидит в косметическом салоне. И мы, осколки старого режима, — чужие на этом празднике жизни. Потому что скажешь: «Вперёд!», а тебе скажут: «Расслабься, реваншист проклятый! Путин же заверил нас на днях, что Россия больше никогда не будет сверхдержавой… Иди, бухай. Или сажай картошку. Или гуляй по Красной площади с дитями, нацепив им на голову пластиковое украшение в виде ослиных ушей. Для вас же, гадов, такие большие праздники устроили!»

Но мне почему-то кажется, что ещё не вечер.

И что ночью барон ещё отдаст партизанам каску вместе с головой.
olga

Навстречу празднику

Произведена предпасхальная уборка в комнате nasha_sasha. На полу обнаружено:

Неопределённого цвета ковёр, загаженный намертво присохшими к нему собачьими какашками полугодовой давности
Четырнадцать носков от разных пар
Восемь трусов (неописуемо)
Сломанный фотоаппарат
Три записки порнографического содержания
Ножка от стула
Книжка Макса Фрая, раскрытая на восьмой странице
Крем «Балет» в обнимку с флаконом духов неизвестного производства
Три босоножки и один зимний сапог
Тринадцать разломанных кассет
Зачётная книжка с отметками в виде туши для ресниц
Три вертикально стоящие в ковре иголки разного размера
Фотографический портрет упитанного молодого человека
Сдоба староневская «Забава», выпеченная в декабре прошлого года
Кошачьи какашки
Постер со святым ликом Дины Арбениной, изрядно засаленный
Двадцать четыре батарейки
Селёдочная голова
Три использованные прокладки
Обильная листва, осыпавшаяся с комнатных цветов
Колёсико от кресла
Проездной на метро с четырьмя неиспользованными поездками
Пачки из-под сигарет (подсчёту не поддаются)
Мандариновые шкурки
Семечки
Гвозди разного размера
Бисер перед свиньями
Бумажка с телефоном Полины
Бумажка с телефоном Артёма
Леска
Воздушный шарик
Тетрадь с конспектами, занимающими четырнадцать страниц (по всем предметам)
Схема проезда в неизвестное место
Пять рублей тринадцать копеек россыпью (реквизированы в качестве гонорара за уборку)
Книга Татьяны Борисовны Здорик «Удивительное в камне»
Три лифчика
Обезумевший от ужаса котёнок Цапа (Сапакильда), пока ещё живой
…ну, и много всего другого…

ЗЫ Подлинность этой «картины маслом» может подтвердить rastamanshina.
ЗЫЫ С суровой действительностью меня примирила только итальянская опера на шести кассетах. Особенно весело убираться под марш из “Аиды”.
ЗЫЫ byzov, ты ещё хотел на ней жениться?! Велкам!