Category: недвижимость

Category was added automatically. Read all entries about "недвижимость".

olga

Храм (Повесть)

II.

— Послушайте, — спросил Шайкин митрополита в перерыве одного из заседаний, — вот я не очень понимаю, что здесь, в этой комиссии, делают Ринат и Рюрик. Храм-то, вроде, православный, да?

— Безусловно, — торжественно согласился Пафнутий.

— И, однако, его судьбу почему-то определяют мусульманин и еврей. Это как, по канонам?

— А вы разве антисемит? — с подозрением спросил его митрополит.

— Ни боже мой, — ответил Шайкин. — Я только с точки зрения канонов…

— А с точки зрения канонов Господь любит всех людей, — ответил Пафнутий. — Но и не только, — он понизил голос. — На Ринате и Рюрике весь стройкомплекс держится. А после нефти и второй нефти, то есть людей, стройкомплекс — это основа нашего державного фундамента.

— Вот это фокус, — Шайкин возмутился. — А я-то полагал, что основа нашего державного фундамента — это наши ракеты. — Он приосанился.

Митрополит боязливо прикрыл рот пухлой ладошкой, испугавшись, что, может быть, наговорил чего-лишнего и даже на какую-нибудь статью, от которой его не спасёт никакое высокое покровительство.

Продолжение следует
olga

Нема шахназаровых

Кстати сказать, на примере «Анны Карениной», безотносительно к её последней позорной экранизации, очень хорошо понятно, почему произошла, не могла не произойти революция.

В самом деле, с одной стороны мы имеем страдающую бездельем и бешенством матки истеричную барыньку, у которой всё в шоколаде, но, с другой стороны, за кулисами, остаются многочисленные горничные, кухарки, прачки и портнихи, которые денно и нощно обслуживают эту гиперсексуальную тунеядку, лезущую на стену от скуки и вытекающих из этой скуки «страстей».

Так что вместо того, чтобы ложиться, всё от той же скуки, на рельсы, Анютке в жемчугах и бархате стоило бы дожить до старости, быть изгнанной из её хором мощным кулаком пролетариата и идти куда-нибудь на Сенную торговать теми бирюльками, которые она в момент выселения успела спрятать себе в корсет.

Да, но только где он, тот режиссёр, который замахнулся бы на такую «реновацию» классического сюжета?

Нема шахназаровых.
olga

Лыжник поддерживает старчика, или Рука руку моет

Пока «в воздухе пахло грозой» и витал «призрак гражданской войны», лыжник Гундяев якобы поправлял здоровье и благоразумно помалкивал: мало ли что, поздравишь кого не надо, поднёсешь букет какого-нибудь Навальному как победителю — а потом этот Навальный вдруг да не окажется победителем, и этот букет в Кремле потом припомнят, отлучат от довольствия. Но и подносить букет кремлёвским сидельцам тоже чревато: а что если, наоборот, пересилят «болотные люди»? Тогда Лыжнику припомнят тесное сотрудничество с ПЖиВ.

Ввиду такой политической неясности патриарх срочно захворал.

Однако потом митинговые страсти понемногу улеглись. Кремль устоял, и Лыжник с удивительной быстротой выздоровел и многословно заговорил. Но о чём? Разве о народе, о его бедственном положении?

О нет: он возвысил голос в поддержку своего греческого коллеги, обвиняемого, и небездоказательно, в подделке документов, в махинациях с недвижимостью, в обмане государства:

http://moskor.blogspot.com/2011/12/blog-post_26.html

Лыжник проецирует незавидную долю благостного старца Ефрема на себя лично и, что естественно, трепещет. Он опасается пришествия какого-нибудь Навального не потому, что опасается какой-то «оранжевой заразы». О нет! Он к любой заразе адаптируется, ему не впервой.

Святейший Гундяев боится того, что будет предпринята ревизия тех сделок с недвижимостью, которые совершает он сам. Боится, что будет отменён закон о приватизации церковной собственности. Боится того, что у него отнимут не только приобретённые гешефтами «фабрики, заводы, газеты и пароходы». Боится того, что и ему, как старцу Ефрему, придётся поменять уютный особнячок на общую камеру малопрезентабельного узилища.

А потому и обращается к греческим властям с воззванием помиловать благостного старчика — владельца гостиниц, банков и многих других объектов недвижимости.

Наверное, надеется, что со временем, в аналогичных обстоятельствах, благостный старчик походатайствует перед властями и о нём лично, когда в аналогичном положении окажется уже он сам.
olga

«Шанс для наших перспективных проектов»

«Представьте себе, насколько сегодня уже стало трудно — даже за деньги — найти в центре Москвы земельный участок под строительство офисов или элитного жилья, — сказал собеседник газеты. — Таких свободных участков ни у кого уже нет. А у церкви такие участки есть. И в этом шанс для наших перспективных проектов».

http://www.vremya.ru/print/171101.html
olga

Такова жизнь

После того как он попал в тюрьму, она в любую погоду простаивала целыми сутками за глухим забором и до боли в глазах вглядывалась в бесчисленные зарешеченные окна, пытаясь угадать за ними знакомую тень.

«Надо что-то делать», — сказала она, написала ему письмо и пришла к надзирателю. «Не принимаем», — ответили ей. «Сколько?» — спросила она. На бумажке ей написали сумму.

Она пришла домой, собрала всё столовое серебро, продала его, получила деньги, опять пришла в тюрьму, передала письмо и дождалась ответа. Он благодарил её за преданность и умолял добиться свидания. «Сколько?» — спросила она у надзирателя. Он взял бумажку побольше и написал новую сумму.

Она пришла домой, позвала скупщика и продала ему всю мебель, оптом. Возвратилась в тюрьму, передала деньги. Им устроили свидание. «Вытащи меня отсюда, сделай что хочешь», — умолял он, сидя против неё за столом, пока за ними в глазок следил надзиратель. «Хорошо», — сказала она и, выходя из камеры, спросила: «Сколько?» Надзиратель хмыкнул.

Она пришла домой, позвала маклера, подписала договор на продажу квартиры, получила деньги и, завязав в узелок бельё, вернулась в тюрьму. Обратно ей возвращаться было уже некуда.

Она отдала деньги надзирателю, который одним махом сгрёб их в ящик письменного стола, а потом поднял на неё глумливый взгляд и сказал: «Мало». — «У меня больше нет», — ответила она. — «Натурой», — хмыкнул он, открывая дверь в соседнюю каморку.

А потом она долго ждала, когда его выпустят. Он пришёл в сопровождении всё того же надзирателя. Вдвоём они вышли из ворот тюрьмы. Когда они оказались на улице, она робко подняла руку и погладила его по щеке, но он её по щеке ударил. «Шлюха, — сказал он. — Не могла меня дождаться, путаешься с кем попало». Потом помолчал, сплюнул и сказал: «Да ладно уж, пошли к тебе». — «У меня больше нет дома», — ответила она. «Ну и пошла ты…» — ответил он.

И тогда она пошла на набережную, села на скамейку и, положив рядом с собой узелок, долго смотрела на холодное серое море в колючих мурашках.

А он уже сидел в кабаке, обхватив за талию дебелую трактирщицу.