Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Такой славный Славик

Славик всем и всегда говорит «ты», безотносительно к возрасту. Чтобы Славик не вошёл без приглашения в чужую калитку, она должна быть закрыта на три амбарных замка. Если в солнечное летнее утро вы пьёте на террасе свой кофей, но по простоте душевной забыли закрыть калитку, будьте уверены: в самый неподходящий момент появится, как чёрт из табакерки, лохматый Славик и начнёт своим противным визгливым голосом излагать свои идейки. Ему даже не приходит в голову, что он с его идейками — persona non grata. Если Славик видит на чужом участке какие-то цветы, то он тут же начинает рассуждать о том, что такие цветы — фигня, и их нужно вырвать. Если ваш сарай покрашен в зелёный цвет, то Славик кидается к себе за баллончиком красной краски и начинает им фыркать по зелёному.

Каждого, наверное, можно «понять и простить». Славик бастард, вырос без отца, курица-мать ему во всём потакала и всегда говорила своему воронёнку, что он беленький.

В итоге перед Славиком закрылись все двери, в прямом и переносном смысле, и Славик, как было сказано, сосредоточился на увековечивании.

Но, разумеется, не бескорыстно, а с прицелом на распил и откат.

Ну, хотя бы на две или три тысячи — это же как минимум две упаковки пива.

Продолжение следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Ещё одна скрепа

Соотечественники не умеют ни приветливо улыбаться, ни искренне, открыто смеяться.

Они — от подростков до стариков — ржут.

При этом их лица приобретают зверское, совсем не радостное выражение.

Для обслуживания этой бессмысленной и презренной привычки, обнаруживающей всю пустоту озлобленной души, существует целая индустрия разного рода «юмористических шоу».

Судя по их рейтингам, Россия населена парнокопытными.

И это, безусловно, одна из прочнейших скреп её духовности.
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

VI
Нетерпеливый учитель


Саша и Вера не могли тратить время на хождения по гостям и споры: им надо было учиться, не поднимая головы сидеть над книгами и много работать, если они хотели добиться хоть каких-то результатов.

Иногда Вера даже плакала от отчаяния, замечая, что не продвинулась в учёбе почти ни на шаг и что, многократно прочитав и перечитав несколько страниц, так ничего и не запомнила.

Вера приходила к Саше, чтобы заниматься вместе. Её собственная комната в пансионе Каружа была очень унылой, и Вере не нравилось там бывать.

В середине учебного года Вере пришло в голову обратиться за помощью к молодому Лескову, попросив его растолковать и прояснить кое-что из того, что они плохо понимали. И теперь Николай Лесков по вечерам, после ужина, стал приходить к Саше. Немного поговорив за столом, Лесков выпивал чашку чая, а потом прочитывал обеим барышням лекцию по анатомии и физиологии.

Человек большого ума, Лесков умел просто излагать сложные вопросы, ухватив самую суть любого из них, и на листке бумаги представлять его схему, опуская детали.

Обладая большим умом, он, однако, не обладал большим терпением и зачастую сердился и раздражался, замечая, как медленно соображают Саша и Вера.

Лескову казалось неправильным, что женщины учатся по стандартной системе.

— Думаю, — говорил он, — это просто глупо: заставлять девушку всего за несколько месяцев выучить всё то, до чего наука доходила тысячелетиями. Это в порядке вещей, и это, я считаю, нормально, чтобы были женщины-врачи, занимающиеся женскими и детскими болезнями, но пытаться сделать из них учёных — это абсурд.

— Но почему? Почему бы нам не стать учёными? — в некотором раздражении спрашивала Саша.

— А мне откуда знать? Думаю, что вы для этого не созданы.

И тогда Саша приводила ему в пример их соотечественницу Софью Ковалевскую, известного математика, ставшую профессором Стокгольмского университета*. А ещё она упоминала полячку мадам Кюри*, Марию Башкирцеву* и некоторых других женщин, прославившихся в науках и искусствах. Лесков, не оспаривая одарённости той или иной женщины, тем не менее, полагал, что женщины в целом не слишком способны заниматься науками или искусствами.

Представление Лескова о женщинах возмущало Сашу. Ни его любезности, ни его симпатии к ней было недостаточно, чтобы заставить её забыть это нелестное мнение о слабом поле.

А вот Веру не особенно волновало, что Лесков считал женщин не слишком способными к наукам. Кокетничая с молодым врачом, она, разумеется, полагала, что было бы куда удобней и приятней выйти за доктора замуж, предоставив супругу заботы о хлебе насущном, чем, завершив образование, приниматься за работу самой, отправившись куда-нибудь в глухомань. Однако Лескова гораздо больше интересовала Саша, чем Вера, которую он считал девчонкой и обращался с ней соответственно.

Саша замечала, что молодой врач и преподаватель увлекался ею всё больше и больше, но не могла ему простить ни его нетерпеливости, которую Лесков проявлял всякий раз, когда он замечал, что его ученицы не понимают всего так быстро, как ему бы хотелось, ни его презрительного отношения к учёным женщинам.

Эта раздражительность Лескова вызывала у неё неприязнь.

Саша старалась изо всех сил — только бы не видеть той гримасы нетерпения, которая появлялась на лице учителя всякий раз, когда он, объяснив одно и то же три или четыре раза подряд, замечал, что она его так не поняла.

Саша начала понимать, что успехи в науках давались ей слишком дорогой ценой; учёба уже стояла у неё поперёк горла и порядком ей надоела.

Пока она жила в России, изучение медицины представлялось ей чем-то вроде средства достижения евангельской цели, чем-то почти религиозным.

Но здесь, в Женеве, эта апостольская идея не находила отклика. Мало того, что политика и социалистические идеи нисколько не интересовали преподавателей, но даже и к самой медицинской практике они относились с презрением. Если какой мистицизм среди них и существовал, то это был мистицизм самой по себе науки, науки ради науки; всё остальное не имело для них никакого значения.

Саша понимала, что женскому характеру такие представления соответствуют мало, и принимала их без всякого энтузиазма.

Утром, завершив свой туалет, Саша садилась на велосипед и ехала на занятия.

По утрам в Женеве, когда стоит хорошая погода, поистине очаровательно. Воздух чист, как в деревне, и не пропитан той гарью, как в городе; на берегах этого восхитительного озера Леман всё кажется таким ясным, сияющим, свежим.

По воскресеньям, с утра, Саша и Вера, одевшись элегантней обыкновенного, шли на площадь Молар* покупать цветы и слушать музыку.

Несколько раз Лесков, набравшись смелости, составлял им компанию и любезными словами пытался сгладить то впечатление, которое он оставлял по вечерам, когда был строгим и серьёзным преподавателем. Благодаря своей элегантности Саша и Вера смотрелись среди русских студентов по-аристократически: гулять вместе с ними по воскресеньям (вечером — по бульвару, а утром — по площади Молар) считалось по-своему благородным и почётным.

Сашу, начисто лишённую аристократических предрассудков, не особенно смущали прогулки в компании какого-нибудь из её соотечественников — этих неряшливо одетых лохматых студентов, а Вера, наоборот, в обществе этих богемных оборванцев чувствовала себя довольно неуютно.

Особую неприязнь вызывал у неё один русский студент, огромного роста верзила, которого звали Пётр Афсагин. Он был сыном священника из подмосковной деревни.

Саша познакомилась с ним ещё в России. Афсагин был одним из подстрекателей революции 1905 года. Попав в руки полиции и несколько месяцев просидев в Петропавловской крепости, он, когда его вели по этапу в Сибирь, совершил поразительный по своей дерзости побег.

Афсагин, сутулый и грузный, был почти великаном. У него были наивные голубые глаза, лицо, как у ребёнка, калмыцкий нос, рыжие волосы, едва пробивающаяся золотистая бородка и простодушная улыбка.

Он носил чёрную кепку и белое спортивное пальто — уже довольно потёртое и поношенное. Он работал в гараже, механиком. К этому рослому парню Саша относилась с большой симпатией, потому что знала, что он — человек большой души и временами способен развивать бешеную энергию. А вот Вере, наоборот, совсем не нравилось прогуливаться в компании этого плохо одетого верзилы.

Ей казалось, что рядом с ним она выглядит ещё меньше и что на его фоне они с Сашей выглядят далеко не столь изысканно и элегантно.

Афсагин был словно воплощением дикой степи посреди западной цивилизации.

Если воскресенье выдавалось дождливым, то Вера ещё с утра шла к своей подруге; в пансионе мадам Фроссар она обедала и проводила там целый день. Здесь они с Сашей принимали и гостей — своих соотечественников.

Вечерами, вооружившись кастрюлькой и спиртовкой, Вера варила компоты и варенья, чтобы пить с ними чай. Ей ужасно нравилось всё сладкое. И зачастую она говорила, вызывая шутливые возражения Саши:

— Честное слово, из меня скорее вышла бы хорошая стряпуха, чем медичка.

Продолжение следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Полуинтеллигент Славик, или Петрушка-Наполеон

Полуинтеллигент Славик — человек «полу», ни в городе Богдан, ни в селе Селифан, но, в отличие от героев Шукшина, он не вызывает ни малейшего сочувствия, потому что своё незавидное положение он создал своими же руками, оставшись без образования, без работы, без жены и детей, с одной только слепо защищающей его, как курица, старенькой и уже полусумасшедшей мамой. Славик уже не молод, но ещё совсем не стар, ему только за сорок. Несмотря на крайне нездоровый образ жизни, он ещё сохранил довольно ладную фигуру, хотя помятостью своего лица он уже превзошёл Михаила Ефремова. Бесплатно женщины Славика уже давно не любят, на проституток денег нет, и это только усугубляет озлобление Славика и его ненависть ко всем окружающим — они не понимают всю тонкость и трепетность его натуры, не одаривают его ни восхищением, ни деньгами.

У Славика есть единоутробная сестра, с которой он связан безумной, иррациональной ненавистью. Сестра платит ему полным игнором. Образования Славик не получил, потому что считал всех преподавателей непроходимыми тупицами, не достойными его, Славика, учёного общества. За свою жизнь Славик прочёл две книги — труд Монтеня, оправдавший его, Славика, гордое презрение к окружающим, и суворовский «Ледокол», что дало ему право считать себя интеллигентом и эрудитом.

Единственная работа, которой Славик когда-то занимался, пока не был уволен с неё по обоюдной неприязни, — это работа персонального шофёра при начальнике. Таких шофёров их коллеги по ремеслу точно и остроумно именуют поджопниками. Однако должность поджопника не сделала Славика ни вполне лакеем, ни вполне профессионалом. Славик, заискивая перед своим хозяином, в то же время держался с ним с нахальной, панибратской фамильярностью, словно с равным, отвлекал его своей трескотнёй и, соответственно, был уволен. Мама Славика, кастелянша при посольстве какого-то микроскопического африканского государства, пристроила Славика поджопником к одному из секретарей посольства — и с тем же результатом.

Славик развёлся с очередной женой и сел на шею маме, в умилении поившей и кормившей своего бастарда. Тут, к счастью для Славика, умер его природный отец, который перед смертью его признал и завещал ему свою квартиру. Славик в неё переселился, сдал одну комнату приезжей работнице и тем самым обеспечил себе и бухло, и табак.

И с утроенной стремительностью устремился вверх по лестнице, ведущей вниз, имея несомненное намерение достичь вершин лондонского дна.

Продолжение следует
olga

Обходчица (Повесть)

II.

Вернувшись домой, Мария позвонила соседу с нижнего этажа, снимавшему комнату у вдовой старушки, и предложила ему снять её квартиру на год вперёд. Армянин, Левон, занимавшийся металлоремонтом в закутке торгового центра, обрадовался, потому что давно хотел перевезти в Москву жену и ребёнка, но квартиры были дороги, ему не по карману. А так, с квартирой Марии, сумма за год казалась большой, но помесячно — почти бросовой. Левон переговорил со столичными родственниками из своей диаспоры, и они собрали деньги. Мария перевела их на карточку, собрала рюкзак с документами и носильными вещами и поехала на вокзал.

В России — как, впрочем, и везде — трудно быть умным человеком, но при этом вести бессмысленную жизнь, оправдывая её непреодолимой силой обстоятельств. Когда-то Мария закончила исторический факультет, занималась историей крестьянских восстаний, защитила диплом, поступила в аспирантуру. А потом всё рассыпалось и покатилось. Новой России, с её предками данной мудростью народной, не были нужны специалисты по истории крестьянских восстаний. Мария устроилась менеджером на предприятие малой полиграфии, потому что все остальные варианты были ещё хуже, и целый божий день обзванивала клиентов, произнося заученный текст, то есть предлагая «печать визиток и буклетов по экономичным ценам».

Дома её ждал — когда ждал — вышеупомянутый муж со своей вечной песней про то, что ему, бывшему офицеру Советской Армии, честь не позволяет работать рядовым полицейским.

«Так тебя и взяли-то, даже рядовым полицейским, с твоей-то физиономией, аттестующей всю твою степень злоупотребления», — думала Мария, но ничего не говорила, а уходила спать, чтобы на следующее утро снова проснуться по звонку будильника.

III.

Старорежимные крестьяне, в своём большинстве, были набожны не в силу осознанной религиозности, как учёные отцы Вселенских Соборов, а в силу беспросветности своей жизни. Мария была набожна как в силу своей учёности, так и в силу беспросветности своей жизни. Так сказать, в квадрате, и смерть мужа, с его офицерской честью, сделала её, в этом смысле, свободной, и она поехала в дальний, уральский, женский монастырь, о котором слышала много хорошего.

В монастыре её провели к настоятельнице, толстой женщине с бородавкой на носу и пухлыми губчатыми руками.

— Где ты работала? — без всякого приветствия спросила она.

Мария ответила.

— Бухгалтерию знаешь? — продолжила свой допрос настоятельница.

— Нет, — созналась Мария, осознавая свою вину. — Просто работала с клиентами, телефонный обзвон. Но вообще по образованию я историк, хорошо знаю архивное дело. Ваш монастырь старинный, я могла бы составить историю монастыря.

— Нет, это нам ни к чему, — ответила обладательница бородавки. — Одни расходы, никакой маржи.

«“Маржи”, — повторила про себя Мария. — Какая учёная женщина».

— Ну, если не знаешь бухгалтерию, пойдёшь копать столбы под ограду для пасеки. Если проявишь себя, будем постригать. Собственность есть?

— У кого?

— Ну не у меня же, — грубо ответила настоятельница. — Я в ангельском чине, у меня ни копейки. У тебя, спрашиваю, собственность есть?

— Однокомнатная квартира.

— Ну, от паршивой отцы, — сокрушённо вздохнула матушка. — Подаришь её монастырю, когда постригать будем.

Мария не стала возражать и пошла туда, куда её послали — копать столбы.

Продолжение следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Пока Милена отдыхает. Безумный Вадик

Безумный Вадик отнюдь не безумен. Его даже можно было бы назвать хорошим, порядочным человеком — особенно на общем-то фоне.

Он выпивает умеренно, как все, не дебоширит, не скандалит, не ворует, не сочиняет никаких россказней. Словом, он полная противоположность Виктору Семёновичу, которого он когда-то усмирял одним видом своей бывшей полицейской фуражки.

И, тем не менее. Тем не менее, конченый Виктор Семёнович не безумен, а положительный Вадик — безусловно.

Почему?

Вадик всё время, при любой возможности и при любой погоде, косит траву на своём участке, который он для этой цели даже расширил, прикупив толику земли у своего соседа — полуинтеллигента Славика.

У Вадика — целый арсенал этих косилок, или триммеров — любой мощности и конфигурации. На бензине, на электричестве и даже на аккумуляторах. Есть даже тяжёлый аппарат на колёсиках наподобие тех, которыми пользуются московские гастарбайтеры, утюжа столичные газоны.

И это при том, что для аккуратного вида участка или лужайки более чем достаточно двух сенокосов в сезон.

Но зачем все свои отпускные и выходные дни Вадик занимается этим неинтересным, тяжёлым и бессмысленным делом?

На этот счёт у меня есть своя гипотеза: арсенал триммеров в руках Вадика замещает для него, по Фрейду, арсенал самого разнообразного стрелкового оружия, вплоть до миномётов.

Если бы Вадик был не Вадиком, а Брейвиком, то он бы расстрелял всех — партию и правительство, мелкое и крупное начальство, соседей и ближних. Да, но чтобы быть Брейвиком, нужно иметь смысл, цель и бесстрашие, то есть обладать всеми теми качествами, которых у Вадика нет и быть не может.

Злобу мира, оказавшегося таким несправедливым к честному и законопослушному Вадику, приходится сублимировать косьбой.

В юности Вадик закончил военно-политическое училище. Он мечтал носить белый китель, золотой кортик, плавать на гигантских военных кораблях, впаривать матросам про очередной съезд партии и ощущать себя столпом советской обороны, человеком уважаемым и почитаемым.

Однако Советский Союз, как назло, рухнул. Пришлось Вадику идти в полицию, на самые низовые должности. А там, известно, никакого уважения. Начальство орёт, требует показателей. Граждане, с которыми ему приходилось работать, зачастую пребывали в состоянии белой горячки, могли и ржавым ножом в пупок засадить. От греха подальше Вадик, с его практическим знанием машин, ушёл работать в автосалон — доставлять купленные машины клиентам, проходить за них техосмотр, разбираться со страховщиками — словом, выполнять чисто лакейские должности. За каждую царапину на хозяйской машине Вадик платил из своего кармана. На него не кричали, но не подавали руки и односложно говорили: «Сделайте!» И это ему-то — человеку, мечтавшему о белом кителе и золотом кортике!

Вадик достаточно умён, или, точнее, сообразителен — но ровно настолько, чтобы понять, что ни дебоширство, ни алкоголизм, в духе Виктора Семёновича, его положения не исправят, а только усугубят.

Именно поэтому Вадик нашёл своё смертельное оружие.

В каждую свободную минуту и при любой погоде он косит волшебную трынь-траву, и в оглушительном шуме триммера ему, наверное, слышится та пулемётная очередь, которой он уничтожает столь не справедливый к нему мир.

Безумный Вадик! Бедный Вадик!
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Приезд Милены с семейством был предварён, как нетрудно догадаться, звонком Долгоносика и его вопросом о колодце.

Деревенский колодец имеет свою историю и достоин отдельной саги. Выкопанный в доисторические времена, к началу девяностых он совершенно обрушился. Последнюю точку в его истории поставили индюшки бабы Ариши. В те времена колодец был простым, без крыши, и его деревянный цилиндр с цепью, именуемый воротом, ничем не прикрывался. Однажды на него, с приступка, перелетела одна индюшка, и вскоре компанию ей составили её товарки. Цилиндрический ворот сделал, под их тяжестью, полный оборот, и индюшки обрели свою гибель на дне колодца. Скорбь тёти Ариши была безмерной, тем более что тела утопших индюшек не удалось поддеть железной «кошкой», но, что гораздо важнее, колодезная вода, в результате такого индюшкопада, оказалась безнадёжно испорченной.

После долгих рассуждений, размышлений и многочисленных сеансов курения папирос было принято тягостное, но единственно верное решение строить новый колодец из бетонных колец, чтобы уже, как говорится, «детям и внукам». Однако после этого большинством рассуждающих о пользе чистой воды овладела огромная жаба: пить чистую воду хотели все, но платить за бетонные кольца и их установку многие не хотели. В итоге пайщиками строительства нового колодца оказались всего несколько домов, в том числе наш, старожилки Клавы и директрисы Нюры.

Навестив новый домик покойного бывшего мужа, Долгоносик первым делом сунула свой хоботок сначала в новый колодец, а потом к нам, по соседству. «Далеко ходить до колодца», — вздохнула Райка. «Далеко» — это шестьдесят метров. Райка привыкла к воде, льющейся из крана. «Надо опустить в него насос и качать его к нам. А шланг надо проложить через ваш огород». Я посмотрела на Райку как на инфузорию на приборном стекле микроскопа. «Нет», — лаконически ответила я. «Почему?» — удивилась Долгоносик. Отвечать подробно было лень, и я сказала: «По кочану». Не знаю, удовлетворил ли этот ответ Райку, но вскоре она надолго уехала, и до приезда Милены вопрос о колодце иссяк сам собой.

Пришествие Милены сопровождалось новым звонком Долгоносика. «Надо построить новый домик над колодцем», — сказала она. «Нам не надо, — ответила я. — Мы и так обновили его за свой счёт, за счёт своих материалов, как могли. Никакого нового домика над колодцем нам не надо. Тебе надо — можешь поставить».

Видимо, Райка получила нагоняй от Милены, возмущённой отсутствием домика над колодцем, и Долгоносик, по заведённой привычке, решила решить свои проблемы чужими руками. При этом Долгоносику уже почти шестьдесят, она — во всех смыслах тёртая баба, но однако полагает, что любое её «надо» будет воспринято с радостной готовностью его исполнить.

Итак, в результате, несмотря на отсутствие нового домика над колодцем, в дом Долгоносика приехала отдыхать, вместо Турции, училка Милена с семейством.

Продолжение главы следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

После того как внук Саша отбыл, вскорости явилась Райка-Долгоносик: видимо, тут у неё были свои агенты, сообщавшие о перемещениях конкурентов. Долгоносик со своим хоботком не преминула впердолиться в мои владения и принялась изрыгать хулу на внука Сашу. Я её выслушивала благодушно и даже с кажущимся сочувствием: бедняга и не подозревала, что её диатрибы — это дровишки в костёр моего, так сказать, творчества и что, гневно дыша своим хрящеватым носом, она представляла для меня инфузорию, шевелящуюся на приборном стекле микроскопа.

Из слов Райки я узнала, что внук Саша возбудил против её Роксаны как хозяйки крытого складским железом скворечника дело о перемежевании, и попросила мой телефон. В любой другой ситуации я бы его, конечно, не дала, но, поскольку битва инфузорий грозила замысловатыми сюжетами, я решила занять позицию на наблюдательной башне, и Райка получила заветный номер.

Наступила зима, и выпал обильный снег. Трудно описать радость интроверта, наконец-то избавившегося от общества дорогих соотечественников. Погасли мангалы, заткнули свои рты Успенская и Шуфутинский, усиленные мощной акустикой, разъехались по своим бетонным стойлам россияне, за что природа ответила им безмерной благодарностью, расстелив вокруг усыпанные брильянтами непорочно-белые атласные покрывала. Я вышла на крыльцо и уже взялась за лопату, чтобы расчищать дорожки. И тут позвонила Долгоносик. Она сообщила мне, что на её участок едут землемеры, и попросила (в характерном для россиян агрессивно-задиристом тоне с дополнительными нотками униженной плаксивости) оказать им всяческое содействие. К вечеру, утопая в снегу по самую шейку матки и покрывая Долгоносика соответствующим матом, явилась землемерша. Её машина застряла в снегах, и дамочка сломала каблук. Где-то вдали натужно трещал трактор, вытаскивая из белого плена городскую машинку. Дамочка презрительно посмотрела в какой-то бинокль на сельские руины, постучала пальчиками по своему планшету, который заклинило на морозе, и ускакала на одной ноге, как цапля. Предлагать такой возвышенной персоне свои лыжи было, как говорится, себе дороже, потому что жизнь в России подтвердила правильность жестокого, но справедливого лозунга: «Не делай добра — не увидишь зла».

Продолжение главы следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Однако, прежде чем приступить к саге про училку Милену, необходимо рассказать про то, как тяжба за благородные развалины дома деда Саши перекинулась на второе поколение его потомков. И тут на сцену вышел до сих пор скрывавшийся за кулисами внук Саша, брат несчастного Серёжи, павшего жертвой Долгоносика.

Ни при жизни деда, ни при жизни матери и отца, ни при жизни дяди-адмирала внук Саша тут никогда не появлялся, однако после возведения того архитектурного шедевра, который юридически принадлежал Роксане, внук Саша, уже очень пожилой мужик невзрачного вида, преодолев на своей машине знаменитую колею Коли и Клавы, явился осматривать благородные руины. Он долго стучал своей палкой по брёвнам, потом, той же палкой, обмеривал скотский пустырь, приватизированный адмиралом Володькой, его дядей. Я вышла из калитки, поставить колышки вокруг наших елей, чтобы внук Саша ненароком не обмерял и их, чтобы потом внести аршины земли под этими «дровами» (а соотечественники образцово слепы к красоте любых деревьев, считая их вертикально стоящими дровами, потребными исключительно для разжигания мангала), однако внук Саша на чужие аршины не покушался, но произнёс длинную тираду, которой он проклинал всех своих родственников — покойных и живых. И, в первую очередь, конечно, Долгоносика с её Роксаной.

У внука Саши возник отличный план — объединить участок дедовского дома со скотским пустырём, приватизированным адмиралом Володей, и потом всё это богачество продать. Осуществлению этого плана мешали два обстоятельства — дочь адмирала, которая жила в Англии и могла претендовать на наследство своего отца, и Роксана со своей матерью Райкой. Как звали адмиральскую дочь и где она жила, внук Саша не знал, но резонно предположил, что она и не подозревает о существовании дедовской усадьбы. Однако — чем чёрт не шутит! — адмиральская дочь теоретически могла приехать из туманного Альбиона и предъявить свои права на папин пустырь с одинокой яблонькой.

С другой стороны, внуку Саше мешал сундучный домик, который мать выстроила для лоховатого Серёжи: он располагался так неудачно, что участок дедовского дома, вместе с пустырём, образовывал донельзя кривую букву «Г» и имел форму поношенного, в складках и разломах, крестьянского сапога, что существенно снижало стоимость этого роскошного владения. В связи с этим у внука Саши возникла гениальная мысль: умолчать в регистрационных органах о существовании адмиральской дочки и принудить Роксану и её мать Райку к переносу своего домика к нашему забору таким образом, чтобы их участок приобрёл вид тонкой кишки, а участок внука Саши, вместе со скотским пустырём, — вид правильного прямоугольника.

Потому-то Саша и обмерял родовые владения своей палкой и уже мысленно подсчитывал свои прибыли от продажи этой латифундии городским лохам.

Продолжение главы следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Родился ребёнок, девочка, которую по неизвестной причине Райка назвала именем Роксана, сокращённо Рокся. С плаксивой Роксей остался сидеть, в качестве сухой кормилицы, безответный Серёжа с его дефектом яичек, а Райка приступила к операции с образовавшейся у неё недвижимостью, имея в виду слияние квартирки с косыми полами с комнатой в общежитии, и всё это в совокупности со временем дало квартиру во Владыкине, с видом на Алтуфьевское шоссе. Шоссе не шоссе, но это всё ж таки натуральная московская квартира, образовавшаяся буквально ниоткуда!

В то время, когда Райка втайне от тёти Нюры производила этот обмен, наказав бесхребетному Серёже держать язык за зубами, сама тётя Нюра, как мы знаем, снесла отцовский сарай, выстроила на его месте безобразный скворечник с крышей, похожей на крышку сундука-укладки, завещала его сыну и вскорости умерла. После этого Райка развелась с Серёжей, ставшим безногим инвалидом в результате аварии, выселила его, вместе с Роксей, в родительский дом и принялась искать новое счастье.

Счастье не находилось. Серёжа, бывший муж с дефектными яичками, умер от гангрены, и Райка начала битву за дом в Куровской, но, в качестве бывшей жены, эту тяжбу проиграла, и дом остался за Сашей, братом Серёжи. Райке пришлось забирать к себе, на Алтуфьевское шоссе, странным образом подросшую Роксану, которая вскорости родила от неизвестного отца дочь, которую она назвала, как нетрудно догадаться, Снежаной. Роксана, в качестве наследницы своего мнимого отца Серёжи, унаследовала скворечник под сундучной крышей, построенный на месте старинного сарая, и тут началась новая глава нашей эпопеи.

Долгоносик с Роксаной осмотрели это изумительное по своей архитектурной красоте строение и решили сдавать его дачникам, но желающих, в течение нескольких лет, никак не находилось. И не нашлось бы, если бы не коронавирус, властной рукой перекрывший границы на выезд и вынудивший миллионы наших сограждан, обычно устремлявшихся в Турцию, поменять её на самые невзрачные конурки на так называемой «природе». Таким вот образом принадлежащий Роксане фанерный дом с крышей, словно отрезанной от крыши склада, в котором хранится продукция, ожидающая своей доставки в торговые центры, был сдан, бог весть за какие деньги, училке Милене с её святым семейством.

Продолжение главы следует