Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XI
Первое мая


Кляйн представлял себя перед Сашей пламенным социалистом. Да и она считала себя социалисткой и посещала все сходки и собрания этого толка.

Первого мая Саша и Кляйн решили сходить на демонстрацию трудящихся. К ним присоединилась и Вера, хотя она неоднократно предупреждала, что не испытывает никакой симпатии к плохо одетым людям. Однако если пойдёт Саша, то и Вера, так уж и быть, пойдёт тоже.

Местом сбора демонстрантов была Большая набережная, напротив Английского сада*.

Саша, Вера и Кляйн стояли и смотрели, как собираются участники. Некоторые рабочие приходили группами — с флагами тех объединений, к которым они принадлежали. Во главе почти всех швейцарских профсоюзных колонн шли их духовые оркестры; они были похожи не столько на объединения рабочих, сколько на самодеятельные хоры, собирающиеся отправиться на буколический сельский праздник на лоне природы.

Каждая группа собиралась отдельно, и самой многочисленной была колонна русских социалистов: их было по меньшей мере человек триста–четыреста. Все они были студентами из русского землячества. На набережной собралась вся, в полном составе, университетская библиотека.

Впереди всех находился Афсагин с другим молодым человеком — почти таким же высоким, как и он. Молодой человек держал в руках большущий плакат, на котором чёрными буквами было написано по-французски: «Русская социалистическая группа».

Вера, Саша и Кляйн, взявшись за руки, присоединились к соотечественникам.

Манифестанты начали своё шествие по мосту. И почти сразу же пошёл дождь.

Эта процессия имела поистине печальный вид. Тут не было ни одного полицейского, который бы за ней присматривал, и само это равнодушие властей лишало её всякой воинственности.

Внезапно Пётр Афсагин, возвышавшийся над толпой благодаря своему огромному росту, обернулся назад, чтобы подать знак тем, кто за ним следовал. Сняв кепку, он затянул революционный гимн. Остальные тоже обнажили головы и подхватили пение. Это было траурное шествие в память жертв русской революции.

Странное впечатление производил вид этих воодушевлённых, охваченных пылом людей, которые пели под дождём, поливавшим их непокрытые головы.

Больше это было похоже не на политическую демонстрацию, а на религиозную церемонию. А ещё это было своего рода символом человеческого братства, потому что рядом с широкими и румяными лицами великороссов, голубоглазых, с бесформенными носами, виднелись вороньи профили евреев и выходцев с востока. Эти мрачного вида типы с чертами расы, сформированной страданиями и лишениями, казались ещё чернее и ещё мрачнее на фоне других людей — инфантильного вида и словно находящихся в зачаточном состоянии.

Когда демонстранты дошли до парка отдыха в Каруже, где шествие заканчивалось, двое или трое торговцев принялись раздавать красные бантики, которые демонстранты прикрепляли к петлицам, а какие-то женщины, пронзительно крича, начали рекламировать анархистскую газету.

Театр был полон. Увидев, что им туда не войти, Саша, Вера и Кляйн сели за столик в саду.

— Хотите чего-нибудь выпить? — спросил Кляйн.

— Я — нет, — ответила Саша.

— А я хочу, — сказала Вера. — Я бы выпила бокал шампанского.

— Тогда закажем бутылку шампанского, — отозвался Кляйн.

— Не обращайте на неё внимания, — ответила Саша. — Она валяет дурака.

— Почему это я валяю дурака? Нет, я бы выпила: мне так хочется.

Кляйн попросил официанта принести бутылку шампанского.

Официант принёс бутылку и три бокала.

Рядом с Верой, за соседним столом, сидела парочка незнакомых студентов — видимо, иностранцев. Молодой человек, очень высокий и бритый, был голубоглазым, с густыми золотисто-русыми волосами, а у его спутницы, женщины одних с ним лет или, пожалуй, чуть старше, было квадратное лицо и серые, умные, со стальным блеском проницательные глаза.

Высокий русоволосый юноша наблюдал, как официант наливает шампанское людям за соседним столиком.

— А вам, что, завидно? — внезапно спросила его Вера. — Если хотите, я дам вам рюмочку. Сегодня же день всеобщего братства, правда?

— Большое спасибо, мадемуазель, — усмехнувшись, ответил юноша. — Мы уже заказали лёгкий завтрак и ждём, когда нам его принесут.

Мужчина и женщина познакомились с Сашей, Верой и Кляйном, представились друг другу и сели за один столик. Оказалось, что высокого молодого человека зовут Иваном Семеневским, а его жену — Ксенией Саниной.

Эти русские, оба из Санкт-Петербурга, познакомились в Париже, где они учились, поженились и теперь собираются переехать в Берлин. И муж, и жена сотрудничали с несколькими русскими газетами и журналами.

Семеневский производил впечатление человека скептического и любезного, но апатичного и безвольного, а его жена казалась очень властной и энергичной: несомненно, из них двоих командовала именно она. Большинство участников демонстрации, рассевшись за столиками, сейчас выпивали и закусывали.

Семеневский отпускал по их адресу насмешливые комментарии.

Школьный учитель, седовласый старец, воткнул в землю палку с табличкой, на которой было написано: «Школа свободного мышления», и играл с толпившимися вокруг него ребятишками.

— Не нравится мне, когда в это дело втягивают детей, — сказал Семеневский.

— Но почему? — спросила его жена.

— А им какое дело до отношений между трудом и капиталом?

— А разве монахи не берут их с собой на крестные ходы?

Семеневский ничего не ответил, видимо, подумав, что не имеет смысла спорить. Потом он принялся болтать с Верой и сказал ей, что собирается взять у неё интервью, потому что, по его мнению, только у неё одной и есть своё собственное мнение о социальном вопросе. Вынув карандаш и блокнот, Семеневский принялся задавать ей вопросы.

Вера, разгорячившись от ходьбы и шампанского, оказалась очень остроумной и находчивой и произнесла несколько наивных, но удачных фраз, которые всем понравились.

Когда они завтракали и пили шампанское, к ним подошёл седовласый старик и положил на столик написанную по-французски и по-итальянски антивоенную листовку и, кроме того, приглашение на конференцию анархистов, которая должна была состояться вечером в зале «Хандверк»*.

— Пойдём? — спросил Семеневский.

— Пойдём, — ответила Вера.

— В самом деле? — удивилась Саша.

— А почему бы и нет?

— И я с вами, — добавил Кляйн.

Договорились о том, что Кляйн зайдёт за ними после обеда.

— С большим неудовольствием замечаю, — сказал Семеневский Вере, — что мы, анархисты, нисколько вас не пугаем: вы смотрите на нас без страха.

— Как, а разве вы анархист?

— По крайней мере, мне так кажется.

— А вы думали меня напугать?

— Да, мадемуазель, надеялся.

— Ну так ничего-то у вас и не вышло; хоть вы и такой высокий, но кажетесь мне мальчишкой, которого нужно отвести в школу.

Продолжение следует
olga

Простак (Повесть)

V.

Дойдя до набережной, Франц сел на скамейку и принялся смотреть на реку. Редкие прохожие его не замечали, пока со скамейкой не поравнялся жизнерадостный толстяк и не хлопнул его по плечу. Это был Ганс, трактирщик Ганс, давний друг его детства, которого Франц уже давно потерял из виду.

— Хорошая погодка, старина, а! — радостно воскликнул он.

Франц поднял на прохожего печальный взгляд и его узнал.

— Прохлаждаешься? — продолжал весело бурлить Ганс.

— Прохлаждаюсь, — грустно ответил его старый приятель. — И, судя по всему, буду прохлаждаться ещё долго. Меня, похоже, уволили. Как мне теперь идти домой? Чем кормить детей?

— Тю! — присвистнул Ганс. — А за что?

— Не соответствую новым веяниям. Мне намекнули на то, что я закоренелый нацист.

— И что с того? — удивился Ганс. — Я тоже закоренелый.

— Так у тебя трактир, а у меня кафедра.

— Да, мой трактир — частное заведение, в нём можно болтать что угодно. Слушай… — Ганс ненадолго задумался, а потом хлопнул себя ладонью по лбу. — А не хочешь работать у меня официантом? Разноси кружки пива, вытирай лужи со столов и при этом болтай себе, что угодно.

— А моя докторская?

— Когда нет посетителей, можешь сидеть за любым столиком и писать в своё удовольствие.

И Франц согласился.

— Единственный в нашем городе член НСДАП, не отказавшийся от своей партийной принадлежности, — гордо говорил теперь Ганс, встречая у дверей своего заведения посетителей и указывая на Франца, торопливо вытирающего полотенцем мокрые от пива столы. — Ещё несколько месяцев назад таких в нашем городе были тысячи, и вот вам пожалуйста — уникум.

Посетители с интересом глядели на несколько неуклюжего официанта, но потом быстро забывали, погружаясь в пиво и в биржевые сводки.

Конец
olga

«Гранд-дама с мизинчиком»

Наше подлое (по крайней мере, лицемерное) время породило несколько характерных общественных типов, типчиков, типажей, описание которых я, пожалуй, начну с типа под названием «Гранд-дама с мизинчиком».

Почему «гранд-дама», думаю, понятно: потому что эти возрастные дамы, вся заслуга которых сводится к их званию вдовиц или сестриц высокопоставленных проходимцев — если не тузов, то хотя бы валетов нынешней скоропортящейся элитки, — воображают себя аристократками высшего полёта, законодательницами общественно-политических и культурных мод. Чувствовать себя аристократками им помогает орава старых клуш обоего пола, льстящих этим «герцогиням» с одной-единственной целью — выклянчить заказик, грантик, гонорарчик на издание, хотя бы тиражом в десять экземпляров, какой-нибудь совершенно бессмысленной околокультурной книжонки.

Наличие этих придворных льстецов наделяет «гранд-даму» соответствующими манерами, и она, несмотря на свой солидный возраст, начинает говорить с теми жеманно-манерными интонациями, с какими когда-то говорили купеческие дочки на выданье, отставлявшие, во время чаепития, мизинчик. Вот потому-то и «гранд-дама с мизинчиком».

Одновременно тон этой «герцогини» обретает, как это ни парадоксально, чисто мужланскую безапелляционность. Если она назовёт какого-нибудь державного Ивана Ивановича «дЭспотом и тиГаном», то подхалимы тут же закивают головами. «Да-да, мол, Ирина Дмитриевна, о, как вы правы! Гениально сказали! У вас голова палата, и чего только в ней ни понапихано!»

А в ней, в этой голове, понапихан только всякий мусор — остатки и ошмётки образования тридцатилетней давности, которые нет ни желания, ни стимула систематизировать.

А правда, зачем? Как говорил Митрофанушка, «зачем учить географию, если извозчик и сам привезёт, куда надо?» Поэтому наша гранд-дама с мизинчиком и не учится — она учит.

И подхалимы подобострастно кивают головами, хотя и прекрасно понимая, что единственная заслуга Ирины Дмитриевны в том, что она — сестрица Михаила Дмитриевича, щедро выделяющего ей мелочишку на журнальчики и культурные инициативки в качестве отступного и условия, чтобы она, своими поучениями, не мешала ему купать разнообразных мамзелек в ваннах с шампанским.

Понимают, но помалкивают и не мешают Ирине Дмитриевне нести ту пургу, за которую, не будь она сестрицей Михаила Дмитриевича, её давно бы забили ссаными тряпками.

Или бы просто проигнорировали.
olga

Что пулемёт, что водка

Есть у меня такое подозрение, что сейчас, пока офисный планктон ковыряет в зубах, охранники зевают в супермаркетах, а пенсионеры бережно осматривают выстроившиеся на подоконнике горшочки с рассадой, в Кремле происходит дворцовый переворот. Нечто подобное тому, что когда-то случилось на станции Дно.

Мне могут возразить, что между Николаем II и сами знаете кем — «две большие разницы». С одной стороны — человек культурный, воспитанный, божий помазанник. С другой стороны — совсем наоборот.

И тем не менее их роднит одно, самое принципиальное — полная неспособность к реальному внутриполитическому управлению и попытки подменить его бездарными и позорными внешнеполитическими авантюрами.

Однако русский народ, как известно, терпелив, терпелив до идиотизма. Как говорил покойный Черномырдин, ему нужно только «немного хлебушка». Что, собственно говоря, мы и видим. В обстановке финансового кризиса люди проявляют чудеса экономии и никаких повстанческих настроений не выказывают. Более того: проводившаяся недавно в Томске «акция по раздаче хлеба неимущим слоям населения» с треском провалилась: за бесплатным хлебом не пришёл практически никто. С одной стороны, это оскорбительно. С другой стороны, даже и те убогие доходы, которые как-то стыдно называть доходами, всё-таки позволяют людям покупать хлеб самостоятельно.

Финансово-экономический кризис ударил, как ни парадоксально, по богатейшим, а не по беднейшим — последние в любом случае останутся при своём хлебе, своей колбасе и своей водке, то есть трём источникам и трём китам стабилизации, тогда как богатейшие, в результате санкционной политики, теряют миллиарды долларов. При этом они, разумеется, продолжают жить так же кучеряво, как и прежде, но несут огромные, по их мнению, репутационные потери. Нам этого не понять, но люди волнуются, и их очень много.

Так что больше всего от политики Путина пострадала именно «партия бабла».

Но и не только. Похоже, что и разногласия между кремлёвскими элитами достигли за последнее время своей максимальной отметки. Особенно разражена, судя по всему, условная «партия силовиков». Именно она, как можно предположить, и подбросила на кремлёвский коврик трупик Немцова — и исключительно в виде «чёрной метки» или пресловутой «сакральной жертвы»: «Думай, Вова, думай».

И Вова, если он жив и здоров, сейчас, наверное, действительно думает. Думать, правда, нечем, но надо.

Единственный выход, который удовлетворил бы и «партию бабла», и «партию силовиков» (в данных обстоятельствах имеющих все основания временно блокироваться), — это отмена санкционной политики. А она возможна лишь при полном отказе от украинской авантюры, включая и возвращение Крыма законному владельцу.

Что, с другой стороны, чревато настоящим вооружённым мятежом патриотических бандитов, которые в таком случае хлынут из «Новороссии» в Россию и уже не остановятся ни перед чем: это вам не одиночка-Квачков с его мифическими арбалетами.

Вот такая станция Дно. А скинут Путина или не скинут и поставят ли вместо него Иванова с его подходящей фамилией и опытом работы в силовых ситруктурах — это, конечно, любопытно, но не суть важно: сама по себе природа власти, при существующей феодально-олигархической системе, нисколько не изменится.

Более того, в определённом смысле я даже настроена пропутински: если электрички могут ходить лишь при его власти, — пусть сидит, чего уж там. В этом смысле нам, татарам, всё едино — что пулемёт, что водка.
olga

Пидирализация

Каким образом в анафемские черепа донецких шахтёров, лица которых не обезображены интеллектом, попало труднопроизносимое слово «федерализация», понять трудно. «Харч, пиво, зарплата» — это понятно. Но «федерализация»?

Не ошибусь, если предположу: с донецкими михрютками это слово долго и старательно разучивали их кураторы из российских диверсионных групп. И только тогда, когда малопонятная простому уху работяги пидирализация превратилась в федерализацию, михрюток допустили к микрофонам.

И совершенно напрасно культурный и выдержанный Турчинов говорит своим «братьям» из Донбасса, что референдум о федерализации Украины вполне может быть проведён в мае, одновременно с президентскими выборами; шахтёрские михрютки его не слышат. А почему? Самый, казалось бы, благоприятный момент для того, чтобы перестать бузить, мочиться в захваченных административных зданиях и пойти на переговоры с властями, хотя бы и временными (чего они, собственно, не скрывают)!

Но нет, они продолжают бузить и мочиться в неположенных местах.

А почему?

«Инструкциев не давали».

Тот-то и оно.
olga

Ливолюцинер Боря

Борис Беленький — специалист по Бродскому. Бродского он знает вдоль и поперёк. Бродский — светоч его жизни. Московская интеллигенция уважает Беленького, приглашает его на конференции, предлагает писать в интернет-издания. Приглашает, но денег не платит. На конференциях ему наливают рюмку водки и подносят слоёный пирожок на блюдце. «А гонорар?» — обижается Борис. — «Художник должен быть голодным», — отвечают ему и хлопают по худенькому плечику.

В связи с этим Боря работает страховым агентом и ненавидит власть. Это же Путин виноват, что ребята (даже и той национальности, что у самого Беленького) не платят ему гонорары, правда?

«В этой стране не уважают культуру. Надо менять власть!» — таков лозунг Беленького, ради осуществления которого он даже пожил сначала в Израиле, а потом в Германии. В Израиле ему предоставили жильё, поближе к арабскому сектору, и должность мойщика окон, а также обязали учить иврит. Позже, в Германии, повторилась та же история: социальное жильё, место мойщика окон, а вместо иврита — немецкий. «Я русский интеллигент!» — гордо отвечал Беленький и, не обогатив себя ни ивритом, ни немецким, вернулся в Россию.

А в России, пока он отсутствовал, ничего не изменилось — тот же Путин, тот же Медведев и та же бесплатная рюмка водки на презентациях. Социальный протест находится в зачаточном состоянии: вся Москва только и знает, что пристраивается на тёплые места и потребляет, согласно индивидуальным материальным возможностям. Революционный протест на Болотной как-то сам собой и очень быстро схлопнулся: обыватели погуляли там в белых шапках и с белыми бантиками, позырили друг на друга — вот, собственно, и всё.

«Жалкая нация, нация рабов!» — вещал в пустоту Беленький. Сначала ему отвечали: «Да ладно тебе, Боря!» А потом и отвечать перестали.

И только недавно, когда заполыхало в Киеве, Боря оживился и решил поехать. Ему говорили: «Боря, зачем тебе дышать канцерогенным дымом жжёной резины? Какое тебе дело до спора славян между собою?»

Но Боря поехал. Там он увидел диких людей в масках и касках, лупящих друг друга. Увидел Сержа Зверева в шикарной шубе, с надутыми силиконом губами. И больше, собственно, ничего не увидел.

Но зато получил резиновой пулькой в зад.

«Хорошо хоть не охотничьей дробью», — сочувствовали потом ему в Москве.

«Да ты у нас ливолюцинер, Боря!»— говорили ему интеллигенты, наливая по маленькой.

И Боря с гордостью соглашался.
olga

С праздничком, мужчинки

В России почему-то очень любят отмечать 23 февраля. На диване и с пивом, как правило, но — отмечать. Почему? Посмотрим.

1. Страна крайне демилитаризирована. И, прежде всего, по своему мировоззрению. Огромное большинство призывников стараются «откосить», и никто не бросит в них камень: защищать некого и не от кого, «всё уже украдено до нас».
2. Единственному, на данный момент, мужчине и офицеру, которому действительно «за державу обидно», то есть Квачкову, ни один мужчина и офицер не оказал никакой реальной поддержки — ни моральной, ни материальной, — не подсказал и не направил. Не заплатил ни копейки его адвокатам, не оказал материальной помощи его жене. И даже не передал сидельцу в тюрьму пачку махорки.
3. Зато миллионы белобилетников, разумеется, возлягут, с арсеналом банок пива, перед телевизорами и будут ронять скупую мужскую слезу, в энный раз пересматривая фильм «Офицеры».
olga

Кстати о переводе

Возвращаюсь к уже цитированной

http://regenta.livejournal.com/635335.html

статье Настик Грызуновой и Максима Немцова (не знаю, кто такие, но уверена, что достойнейшие люди). В данном случае — к пункту первому этой статьи:

Перевод, будучи разновидностью текстуальной интерпретации, является национальным еврейским занятием.

Вот именно! Перевод — это такое же национальное еврейское занятие, как, положим, ювелирное дело. Когда еврейский переводчик видит перед собой русского переводчика, переводящего на тот же язык, что и он, у него, еврейского переводчика, начинает непроизвольно дёргаться левое веко, словно он, подмигивая, хочет сказать: «А ты-то здесь, с какой стати, на нашей поляне?»

Потому что это, в качестве аксиомы, даже не обсуждается. Как не обсуждается, разумеется, и тот факт, что ювелирный салон с мастерской при нём должен принадлежать Соломону Бернштейну, а не Пантелею Барабанову. Зачем тебе ювелирный салон, Пантелей? Иди играй на гармошке и пей водку.

«Ну почему? — говорит Пантелей. — Я, господин Бернштейн, в камнях разбираюсь почище вашего. Поговорим?» — У Соломона Марковича дёргается левое веко. Нет, он не хочет говорить. Он прямо таки изумлён наглостью Пантелея и весьма возмущён тем, так сказать, фактом, что тот, как ему полагалось бы по чину, не идёт играть на гармошке и пить водку.

Почему? Потому что за Соломоном Марковичем — поколения ювелиров и толмачей, переводчиков. Почему? Да потому что предки Соломона Марковича веками жили во враждебной среде, в рассеянии. И победить сопротивление враждебной среды можно было только двумя способами — деньгами и языком. Денег должно быть много, а язык должен быть без костей — только так к ней, к этой враждебной среде, и приспособишься. Следовательно, знание иностранного языка для Соломона Марковича — жизненная необходимость, а для автохтона, с его точки зрения — нет.

Вот потому-то «перевод, будучи разновидностью текстуальной интерпретации, является национальным еврейским занятием».

А кто с этим поспорит? Читатель? Да бросьте: читатель, как уже было сказано, это всеядная скотинка, не отличающая перевод Корнея Чуковского от перевода Ани Музычки.

Да никто, собственно, и не спорит: каждый, как было сказано, решает собственные интерпретаторские задачи — и этого права ни у кого не оспорит даже и сам Соломон Маркович, хотя за ним — десятки поколения толмачей, а за нами, положим, только два.

Ну или мы вообще прямо сейчас, в первом поколении, с дуба рухнули и, поплевав на ладони, принялись подковывать блоху.
olga

Национальная идея от Николая до Путина:"Выдайте ему царский крендель и штоф водки"

http://regenta.livejournal.com/612746.html?thread=21509002#t21509002

Да, от своего же либерализма и пострадал. Открыл Думу - закрыл Думу - снова открыл - снова закрыл. Чем довёл до белого каления абсолютно всех - и левых, и правых. И даже по-настоящему преданных ему людей, в итоге сам себе создав абсолютную изоляцию. А ещё Николай очень похож на Путина - но уже не лицом, а риторикой. Риторика одна: "Россия! Россия! Вау! Мы лучшие! "Спартак" - чемпион! Всех шапками закидаем! Грузины дураки! (говорит Путин) Япошки - жёлтые обезьяны! (говорила николаевская пропаганда)" Ладно. А ДАЛЬШЕ ЧТО? "Пошли, Господи, нефти, лесу и газу, а там как-нибудь само собой..." - "Помилуйте, но народ вырождается, деградирует, ничем не занят, зол, шатается, бухает" - "Ничего, выдайте ему царский крендель и штоф водки: Бог как-нибудь там сохранит Святую Русь, а свинья не съест". :-)
olga

Не орёл

Случайно увидела вчера выступление Прохорова в «НТВшниках». Впечатление парадоксальное. Казалось бы, классовый враг, мироед и всё такое, но мыслит чётко и системно, излагает просто, но не без изящества, держится с достоинством, но без фанаберии. С одной стороны, по манерам и биографии — вполне европеец, с другой стороны — фамилия, для наших палестин, вполне политкорректная (не Ходорковский же). Прохоров опоздал родиться: в советское время он был бы прекрасным организатором-плановиком, преемником Промыслова.

Прохоров — это наш Штольц.

Но при Штольце обязательно должен быть Обломов. Штольца без Обломова ждёт тоска и деградация: промышленную империю построил — а дальше что? А дальше он наймёт некоррумпированных немцев, которые за очень большое жалование постараются разрубить нашу квашню топором «железной воли» (опять же Лесков). А дальше топор в квашне застрянет, и Прохоров, махнув рукой на дикую страну, поедет в Куршевель допивать шампанское.

Ничего так, неплохой мужик. Чёткий.

Но не орёл: схемы, действующие в масштабах одной отдельно взятой корпорации, в масштабах нашего государства быстро ржавеют и тонут в болотной трясине, как новейшие немецкие молотилки, купленные по иностранным каталогам передовым барином.