Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

VIII
Плохая ночь


Вчера муж настоял, чтобы мы сходили в кафешантан под названием «Новедадес».

В этом кафе исполняют исключительно песни и танцы в стиле фламенко, и его завсегдатаи — это в основном севильские хулиганы и, самое главное, иностранцы.

По сути, это зрелище не имеет ничего общего с современными обычаями города, но сохраняется как нечто характерное. Представления происходят во внутреннем дворике дома, первый этаж которого окружён галереей с несколькими «карманами» для зрителей.

Внизу расставлены столики. За них садятся люди, чтобы пить кофе и смотреть на артистов.

Заняв свои места в одном из «карманов», мы увидели несколько пар одних женщин, исполнявших испанские танцы. Потом мы слушали гитариста и певицу, а затем смотрели представление площадных куплетистов, которых здесь называют комедиантами. Ничего более гадкого и бесстыдного я ещё никогда не видела.

Я не вполне поняла, о чём они пели, но, если судить по их движениям и жестам, это что-то очень циничное и грубое.

Вернувшись в гостиницу, я увидела мою дочку на руках у няньки. Девочка плакала. У неё был жар. Я её уложила и села рядом.

Боюсь, что она простудилась в этой неотапливаемой комнате, где всё время сквозит из дверей и окон, которые плотно не закрываются. А ещё может быть, и это куда хуже, что её покусали комары, заразив её перемежающейся лихорадкой.

Утром я сказала администратору гостиницы, что если мне не предоставят комнату на втором этаже и с окном на улицу, я отсюда съеду.

Администратор освободил одну из них, и я туда перебралась.

По вечерам Ольга боится, что я уйду. Я её успокаиваю и жду, пока она уснёт, держа её за руку.

Хуан ушёл и до сих пор не вернулся. Я отослала Грасьосу спать и осталась одна. Меня тревожат и пугают всякие грустные мысли.

Боюсь, что я опять ошиблась.

У меня не было сил сопротивляться тому, кто навязывал мне свою волю. Он, Хуан, меня одолел и теперь уже смотрит на меня как на лёгкую добычу, которую не стоит ценить.

Таков уж мир. Мне постоянно вспоминается эта надпись на гербе дома в Наваридасе.

В полночь от этого кошмара меня разбудили чьи-то шаги по коридору. Я подумала, что это, наверное, Хуан, но это не он: это какой-то постоялец — припозднившийся и в дурном настроении, потому что он ворчал, стучал каблуками и в остервенении бросил ботинки на пол…

Ольга проснулась и заплакала. У меня сжалось сердце. Муж так и не пришёл…

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

IX
Улица Чистилища


«Дорогая Верочка! Вижу, что всё у тебя складывается как нельзя лучше. Так, значит, родители Лескова хотят, чтобы ты провела с ними лето? Они уже относятся к тебе как к дочери? Ну что ж, очень хорошо.

Когда будет решено, куда вы поедете, сообщи мне. Тогда я приеду к вам: мы проведём лето на высоте двух тысяч метров и будем развлекаться напропалую.

А здесь, в нашем маленьком мирке, произошла небольшая катастрофа. Синьор Амати оказался, как я и предполагала, авантюристом. Несколько дней назад, во время завтрака, меня удивило выражение лица Марии Карой. Было очевидно, что с ней что-то произошло: она была взволнована и огорчена. Было видно, что с ней что-то не так, но я не стала ничего у неё спрашивать и после завтрака пошла в читальный зал, написать письмо. Когда я его написала, Мария подошла ко мне и сказала:

— Посмотрите, что мне прислали.

Я взяла конверт и вынула из него измятую бумажку, на которой большими буквами, по-итальянски, было написано следующее:

Барышня, скрипач Энрико Амати — мой любовник; у меня от него двое детей, и я дала ему мои серьги и моё кольцо, чтобы он их заложил, а он подарил их вам. Поймите меня правильно: я ничего против вас не имею, но только не думайте продолжать с ним отношения, а не то вам придётся вернуться к себе на родину с отметиной.

ВИРДЖИНИЯ БЕРТЕЛЛИ (БЬЯНКА)
Улица Лимба, дом два.

Я прочитала письмо, и Мария посмотрела на меня с тревогой.

— Ну и как это вам? — спросила меня она. — Что же мне делать?

— Всё зависит от ваших намерений. Я бы постаралась разобраться.

— Но как?

— Проще простого: надо позвать эту женщину и поговорить с ней.

Это, несомненно, не обрадовало Марию; наверняка ей страшно убедиться в истинности того, о чём говорят. Разумеется, она пленилась этим скрипачом с его театральными жестами, и, кроме того, её страшно унижает, что эта Вирджиния посмела сказать, что расцарапает ей лицо.

Бедная Мария больше уже не поёт про то, что «любовь свободна, век кочуя», и, думаю, скоро убедится, что, к счастью для неё, у неё нет ничего общего с Тарновской.

Мария решила, что её отец должен разузнать через полицию, что он за человек, этот Амати.

Позавчера Мария меня спросила, не пойду ли я вместе с ней.

— Я пойду на улицу Лимба, — сказала она мне.

— К этой женщине?

— Нет, мне просто хочется посмотреть, где она живёт, чтобы составить представление, что это за женщина.

Мы посмотрели по карте, где находится улица Лимба. Оказалось, что это просто тупичок, затерянный среди нескольких других узких улочек, пересекающихся между улицами Винья Нуова и Лунгарно Корсини.

Самая большая из них носит живописное название улицы Чистилища.

На эту улицу мы вышли через площадь Ручеллаи. Это улица похожа на деревенскую; на тротуарах кучками сидят женщины и дети.

При входе, рядом со старинным палаццо, обращённым в амбар для сена, с готическим порталом и гербом с тремя подсолнухами и тремя лилиями, находится фонтан.

Эта улица Чистилища не имеет выхода, но зато к ней ведут ещё два входа, один — через улицу Ада, которая тоже выходит на улицу Винья Нуова, а другой — через улицу Париончино, которая проходит рядом с улицей Пресвятой Троицы и выходит к реке.

Небольшая площадь на углу улицы Чистилища называется Вольта делла Векья. Под аркой, в нише, находится изваяние Мадонны, с фонарём и вмонтированным в стену железным крестом.

Все эти улицы узки и грязны; по обеим их сторонам — сенные амбары.

На улице Ада, когда мы по ней проходили, стояло несколько старых дилижансов, перекрывавших дорогу.

У одного из извозчиков мы спросили, где находится улица Лимба, и он, рассмеявшись, указал нам на маленький чёрный тупик, балконы домов которого скрывались за цветами и вьюнками вперемешку с вывешенными на просушку лохмотьями.

В одном из таких домов и живёт любовница скрипача.

Мария ничего не сказала, промолчала, но мне показалось, что это посещение вызвало у неё отвращение. Эта улица Чистилища нанесла удар по её тщеславию, и она будет вспоминать о ней как о настоящем чистилище для её эстетического дилетантизма.

А вчера отец Марии получил сообщение из полиции в ответ на его запрос об Амати.

Оказалось, что скрипач и в самом деле авантюрист, живущий за счёт женщин.

Он был агентом мюзик-холла и, судя по всему, поставлял певичек и танцовщиц и для сцены, и для борделей.

Да, выдающийся апаш.

Вот какие мужчины кружат головы женщинам, считающих себя артистическими натурами.

Мария вернула скрипачу серьги и золотое кольцо.

А через несколько дней она с родителями собирается вернуться в Будапешт.

Теперь она уже никогда не сможет разговаривать с мужчиной, не запросив о нём сведений от полиции. Так что сама видишь, как тебе повезло с Лесковым. Надо быть умненькой и благоразумненькой, а иначе придёт бука.

Прощай, дорогая Верочка.

САША».

Продолжение следует
olga

Министр культуры (Рассказ)

В старинный уютный сквер недалеко от Бульварного кольца каждое утро приходил скрипач и, равнодушный к вкусам и пожеланиям постоянно меняющейся праздной публики, играл, на своё усмотрение, разные мелодии — как классические, так и собственного сочинения. Иногда зеваки бросали в раскрытый футляр его скрипки более или менее мелкие купюры, и к полудню музыкант уходил куда-то, словно растворяясь в толпе.

Однажды мимо сквера проезжал, на своей машине с эскортом, какой-то надменный господин, напоминающий то ли высокопоставленного чиновника, то ли крупного мошенника, что, впрочем, одно и то же, и жестом велел своему шофёру остановиться.

Господин вышел из машины в сопровождении двух охранников и, оттопырив губу, принялся, так сказать, внимать музыке.

Эта же сцена повторилась и на второй, и на третий день. На четвёртый день сквер был пуст, и его посетителем оказался седой, почтенного вида, старик, читавший книгу.

— Послушайте, вы, как вас там, — господин указал на старика пальцем. — А где этот, со скрипкой?

— А разве вам он чем-то обязан? — ответил вопросом старик, не поднимая глаз от книги.

Господин пожевал губами.

— Свинство какое-то, — возмутился он. — Я потратил время, приехал.

— Ну и что? Разве вас кто заставлял? Разве вы заключали с ним договор или хотя бы бросили купюру в его футляр?

— Зачем? — удивился господин. — Здесь же нет ни кассы, ни билетов… А если можно слушать бесплатно, то зачем я буду тратиться?

Старик пожал плечами.

— Да я вообще могучий человек, — разбушевался господин. — Я вообще министр культуры…

— Слушайте, вы, министр культуры, вам тут не ваша приёмная. Да и вы меня уже утомили своей глупостью.

Министр открыл рот, не зная, что ответить.

И, уже в машине, бросил своему охраннику:

— Ты там узнай, что это за человек.

— Какой? Скрипач? Найти его? Предложить ему договор?

— Да нет, ну его, на рупь сто голов таких… Про старика соберите информацию. Нужно будет лишить его пенсии.

— За что?

— Какая разница? В этой стране всякого можно лишить чего угодно за что угодно.
olga

Вирус (Мистерия)

VIII.

Следующим объектом, который посетили небесные путники, было одно нелепое и огромное сооружение — столь же нелепое, сколь и огромное.

— Может, это крытый форум? — спросил своего товарища Эфир.

— Зайдём, — ответил ему Зефир.

Форум оказался несоизмеримым залом с бесчисленными рядами сидений, поднимающихся амфитеатром.

— Да, видимо, форум, — сам себе ответил Эфир, но тут же спросил: — А где же граждане?

Граждане были представлены старым и лысым господином семитского рода и ещё более старой женщиной в кучерявом парике. Её толстые ляжки были едва прикрыты короткой юбкой в блёстках.

— Какая гадость! — не смог скрыть своего отвращения Зефир. — Наверное, это сутенёр и его бывшая проститутка толкуют об открытии нового публичного дома.

— Послушаем, — ответил ему Эфир.

— Неблагодарная публика! — вопила лохматая женщина. — Свою поганую жизнь она ценит больше, чем высокое искусство.

— Простите, а о каком искусстве вы говорите? — деликатно спросил её Эфир.

Лохматая женщина с удивлением уставилась на незнакомца.

— Вы что, с дуба рухнули? — прокуренным голосом спросила она.

— Нет, из рая, — ответил Эфир.

— Оно и видно, — грубо расхохоталась лохматая. — Я великая певица, Ругачкина. Меня в этой стране каждая собака знает.

— Но я-то не собака, — резонно ответил ей Эфир.

— Нет, ты только посмотри, Сёма, — сказала она, обратившись к лысому. — Мало того, что наши сборы рухнули ниже плинтуса, так он надо мной ещё издевается.

— Конкурент, наверное, — лениво ответил Сёма. — Гони его в шею, Зина.

Эфир никак не мог понять, каким образом человека можно было гнать в шею, но всё-таки спросил:

— Простите, а о каких сборах вы говорите? О сборе винограда?

— Бабла, идиот, — ответила ему Зина и пояснила, нисходя к его умственной неполноценности: — Денег.

— А за что?

— За шоу. Мы им делаем шоу. Свет, спецэффекты, грохот, девки в купальниках, я открываю рот под фанеру, Сёма сидит за роялем в белом фраке, имитируя игру.

— И за это платят деньги? — удивился Эфир.

— Платили, — с печальным вздохом ответила Ругачкина и, сняв парик со своей головы, вытерла им потасканное лицо. — Пока этого вируса не было.

— Это всё конкуренты, Зиночка, — подобострастно ответил ей лысый.

Продолжение следует
olga

Эмилио Каррере. Мадама Фаланстерия (Перевод мой)

Мадама Фаланстерия, или дом, открытый для всех… Её очаровательная специализация — друзья господина Пирона, её супруга, потомка великого Пирона, на могильном камне которого запечатлена такая язвительная эпитафия:

«Да, здесь покоится ничтожный сей нахал —
Он даже академиком не стал».

Однако у теперешнего Пирона, супруга мадамы Фаланстерии, множество профессий, не говоря о времени и пространстве. Он — архитектор облаков, авиатор без аэроплана и «дилетант» пифагорейского оркестра. И, кроме того, наблюдатель. Он наблюдает за неустанными трудами человеческого муравейника в праздной и приятной позе цикады, которая не умеет петь. Семейство Пирона устроено по принципу улья со своим трутнем и рабочей пчелой. Мадама Фаланстерия — большая труженица: она потрошит кошельки и удовлетворяет желания, строчит постельное бельё и строчит в постелях, утопает со всех кроватях и, как дежурная аптека, открыта круглые сутки.

Её добродетель — это её похоть, её гордость — её выносливость («ну и вынослива же она, негодница!»). Сточная канава трёх поколений сперматозоидов, она высасывает мозг, играя на флейте любви, и играет на ней виртуозно.

Мы говорили, что её очаровательная специализация — приятели господина Пирона, хотя она не жеманится и не пренебрегает другими мужчинами, мужчинами вообще, потому что, похоже, именно для мадамы Фаланстерии Кеведо написал свой романс с такими стихами:

«Сударыня, да не было печали —
Мы в складчину ребёночка зачали».

Приятели Пирона — сплошные пошляки: бесцеремонный фигляр; начинающий поэт, автор лубочных романсов; толстый мошенник, дурачащий старых спириток, и другие, такого же пошиба. Видеть мадаму Фаланстерию и господина Пирона в окружении их друзей омерзительно. Все хорошенько пощупали эту даму, и все это знают. Все, кроме господина Пирона, занятого своими планами строительства замка на кольцах Сатурна. Он — поэт, Пьеро этого балагана, все остальные — толпа мерзких арлекинов. Господину Пирону эта компания делает большую подлость. Мадама — постоялый двор для всех путников, но люди подозревают, что плату за постой берёт господин Пирон. Явная несправедливость! У мадамы — странное хобби: она коллекционирует друзей Пирона так же, как другие коллекционируют марки и прочие пустяки. Мадама Фаланстерия — не Диана де Пуатье, а всего лишь местечковая Мессалина. Распутная самка, она находит удовольствие в том, чтобы оскорблять социальные и религиозные принципы замужней дамы. Отдаваясь чудесным друзьям Пирона, она упивается не только их прелестями и их силой, но и испытывает особое удовольствие, наставляя рога мужу с его близким другом. Изысканное удовольствие, которое поймут лишь те, кто хоть раз восклицал:

— Эта женщина не красивая, но пленительная тем, что она — жена моего коллеги.

В этой странности, в этом капризе — оправдание многих измен, основанных на женской испорченности и на любопытном желании проводить сравнения. Неизвестное всегда искусительно, а чувственность — это чудовище, требующее, чтобы не умереть, постоянных обновлений. Чувственность — главный враг брака, удушающего любовь ежедневной серостью обывательской жизни — жизни разумной и однообразной. У абсолютно верной женщины нет воображения. Но есть женщины, достигшие истинной нравственной высоты и умеющие побеждать зов искушения, скрытого в них, в таинственных глубинах их естества. Верный мужчина — исчезнувший романтический идеал — нелеп в глазах самих же женщин. Господин Пирон верен, и это одна из главных причин неверности мадамы Фаланстерии.

Друзья Пирона — мужчины зрелые, и это немного расстраивает мадаму, потому что, хотя в любви они доки, они уже утратили натиск, свойственный юности — молодым людям, мечущим свои снаряды со скоростью камнемёта. Нет, она бы предпочла нежного юношу, которого бы она жадно проглотила, вряд ли испытав к нему хотя бы тень той романтической любви, которую питают к молодым дамы в возрасте. И всё-таки этот женский типаж довольно приятен. Она не Лукреция, заколовшая себя после того, как её изнасиловал Тарквиний? Ну и что из того? Мадама Фаланстерия — женщина для всех — предпочтительней. Не было бы хуже, если бы все женщины внезапно стали добродетельными?

(Опубликовано в мадридском журнале «Флирт» в 1922 году)
olga

Нет, переводчик не наврал, как настройщик роялей, и «молодец, сделал всё очень красиво»

Прочитала рецензию на один из романов в моём переводе. Читательница пишет (авторская орфография сохранена):

«Такое ощущение что при чтение этого произведения ты сама попадаешь туда и становишься частью их романа, автор молодец сделал все очень красиво, я просто в восторге».

Милой барышне, конечно, невдомёк, что у неё не было бы ощущения реального присутствия в истории («ты сама попадаешь туда»), если бы книгу перевёл сапожник или известный настройщик роялей из романа Эренбурга:

«Ну и городок, скажу я вам, Париж! Вы сами прочтёте. Сначала мальчик спит с девочкой. Хорошо, это и у нас в Крыжополе бывает. А потом мальчик спит с мальчиком, а девочка с девочкой, и каждый отдельно, и все вместе, и на двухсотой странице я уж не могу ничего разобрать, потому что это даже не кровать в семейном доме, а какая-то ветряная мельница. Я не знаю, может быть, и переводчик наврал, потому что это один эстонец, настройщик роялей. Он понимал из десяти слов пять, и он даже сам сказал мне, что за сорок рублей не может понимать все слова, хватит с меня половины».

«...автор молодец сделал все очень красиво».

Аналогично.

«...я просто в восторге»

Ну, без переводчика весь восторг ограничился бы одной обложкой сомнительного качества.

Впрочем, я не Гурченко из «Карнавальной ночи», чтобы надеяться на чьи-то аплодисменты или хотя бы на доброе слово.

Я и сама себе рукоплещу.

Когда считаю это необходимым.
olga

Коучи и их ученики

Мы живём в такое смешное и постыдное время, когда никто ничего не знает, но все всему учат. Каждая собака занимается так называемым коучингом. Правда, справедливости ради надо признать, что в этом океане невежества встречаются брильянты профессионализма. Исак Абрамович, профессор Консерватории, дистанционно учит по Интернету азам игры на фортепиано, не берёт ни с кого ни копейки, но получает доход от размещения рекламы на своём обучающем сайте. Почтенный человек, опытный педагог.

Да, но играть на фортепиано сейчас не модно. Сейчас все пишут. Соответственно, как поганки после дождя, появляются коучи «писательского мастерства» — от эпической чудачки Эли Барякиной, в романе которой действовал чех Лабуда, а Клим Чугункин стирал кальсоны в супнице и параллельно «мялся на шкапчике» (о да, именно шкапчике и именно мялся!) с дамой, у которой «груди были, как астраханская бахча», до миллионнотиражной Дарьи Донцовой, которая, судя по всему, наконец-то прогорела на продаже своих книжонок, несмотря на откровенное использование труда литературных негров.

Вот странно. Ни Толстой, ни Чехов, ни Мопассан, ни Бунин никого не учили, как писать, а эти учат.

И чем больше прогорают, во всех смыслах, тем больше учат.

Да, но кто же они, эти феерические мудаки, способные поделиться с этими, с позволения сказать, коучами своей трудовой копейкой?

Эх, кого только нет в нашем разболтанном, изнывающем от лени и скуки обществе!
olga

Арлекина

Вот бы уж никогда не подумала, что придётся обращать внимание на такую несусветную дрянь, как, с позволения сказать, «творчество» Пугачёвой, если бы не её семидесятилетие. Брежнев, с его «иконостасом» на груди, был, конечно, скромнее. Да, и с другой стороны, жизнь всё расставила по своим местам: если в советское время шутили, что «Брежнев — мелкий политический деятель эпохи Пугачёвой», то теперь достижения брежневской эпохи (особенно первого десятилетия правления Брежнева) выглядят всё более весомо и внушительно, а жалкая, но помпезная безвкусица Пугачёвой и созданного ей стиля шалавы от горлодрания выглядит, если посмотреть на вещи трезво, ещё более выпукло.

Советская эстрада шестидесятых годов была на редкость разнообразной и стильной, всех жанров — от торжественного до самого эпатажного, с её твистовыми мелодиями. Но вот пришла «женщина, которая поёт» (и которая смертельно завидует, добавим в скобках, памятуя её травлю «Ласкового мая», с успехом которого эта «арлекина» — да-да, именно арлекина — не могла смириться), и по ней прокатился железный каток «примадонны». Отныне массам предписывалось слушать только это лохматое чучело.

Но каким массам? В семидесятые годы советское общество стремительно опошлялось, и тон в нём начали задавать всякого рода блатные хабалки — директрисы рынков, магазинов, комиссионок. Они-то и стали целевой аудиторией «Аллы Борисовны»: всему этому позднесоветскому женскому шлаку нравилось ощущать себя независимыми и видеть эстетическое, так сказать, оправдание своему распутству. Причём молодёжная аудитория семидесятых была образцово равнодушна к этой «арлекине» — ей создавали кассу именно спекулянтки в возрасте сорок плюс и их упакованные мужья и любовники. Молодёжь любила «зарубежную эстраду», пресловутые записи «на костях» и многое другое, по вкусу — и фольклорное, и классическое — что угодно, но только не «арлекину».

Сменялись эпохи, формации, мужья и любовники этой лохматой пошлячки. Она то худела, то толстела, и это почему-то всех очень интересовало. И вот мы дожили до её семидесятилетия. Боже, какая радость! Телевидение передавало Пугачёву по всем программам, как речь Брежнева. Мне хотелось посмотреть про Джулиана Ассанжа, но весь эфир был засран Пугачёвой. Пришлось немного посмотреть на «женщину, которая поёт». Бля, да она совсем не пела, а искусно имитировала пение, превращённое в мелодраматический речитатив. Божественный Муслим Магомаев добровольно ушёл со сцены в пятьдесят лет, когда он ещё сохранил свой голос и своё несравненное обаяние. Почему? — Потому что он не хотел угасать на сцене и превращаться в бледную тень самого себя. Да, но то Магомаев! Магомаев был аристократом, уважал и себя, и публику. Для арлекины же этот закон не писан — потому что она и сама хабалка, и выступает для таких же хабалок обоего пола. Не знаю, есть ли любители слушать прерываемую паузами и хлопаньем глаз одышку старой, но наштукатуренной женщины и созерцать мелькание пожилых ног в разрезе платья. Наверное, есть. И их на удивление много.

Что красноречиво свидетельствует об эстетическом уровне нашего, так сказать, общества, которое никогда не слушало Марию Каллас.

Так что не удивительно, что на этом эстетическом болоте вырос такой культ дурновкусия, обильно орошаемый гигантскими деньгами разного рода «спонсоров».
olga

Всё прекрасное скоротечно

Сезон цветения тюльпанов (невообразимого количества и шестидесяти без малого сортов) у меня, похоже, уже закончился, начавшись 29 апреля с очаровательного маленького «Иоганна Штрауса» и завершившись изысканно-лавандовым «Blue Aimable». Всё прекрасное, увы, слишком скоротечно.

Чего не скажешь о всякой дряни, которая, в виде Бабченко, никогда не тонет.
olga

Мельдоний родил Бикиния

— Вы, конечно, не помните митрополита Мельдония, скончавшегося при трагических обстоятельствах в самом сердце католического мира, — высокопарно начал он.

— Почему не помним? — обиделся Гайкин, тоже считавший себя выдающимся историком. — Этот Мельдоний в каком-то там мохнатом году гикнулся в Риме, целуя папскую туфлю, что этим, так сказать, благочестивым народом (Гайкин иронически скривился) было воспринято как знак свыше и грозное предупреждение прекратить экуменические контакты.

Пархомчиков внушительно кивнул головой.

— Так вот, — продолжил он, — когда Мельдоний гикнулся, свидетелем этого был тогда ещё совсем молодой, но уже очень резвый Бикиний, которого сделали заграничным церковным дипломатом в неприлично молодом возрасте. Отчего бы это, как вы думаете?

— Контора, — лениво предположил Жан Иванович, по старой привычке усматривавший во всём происки КГБ.

— Не без этого, — согласился Пархомчиков, — но не в этом суть.

— А в чём же? — оживился Гайкин.

— Обратимся к фотодокументам, — Пархом Пархомович развернул к коллегам свой ноутбук и, пощёлкав пальцами, нашёл фотографию какого-то толстого бородатого дядьки с недовольным лицом. — Кто это, как вы думаете?

— Да х… его знает, — отозвался Жан Иванович, в узком кругу не стеснявший себя выражениями.

Пархомчиков осуждающе покачал головой.

— Это Мельдоний в его зрелые годы, — сказал он.

— Фигасе! — изумился Гайкин. — А я думал, что это Бикиний, который неизвестно куда пропал.

— Вот! — торжествующе сказал Пархом Пархомович. — Одно лицо. И по датам сходится. Что из этого следует? — эрудит сделал театральную паузу.

— Что Мельдоний родил Бикиния? — робко предположил Гайкин.

— Вот именно! — триумфально воскликнул Пархомчиков. — А теперь посмотрите на эту фотографию. — На экране показалось лицо ещё одного бородатого дядьки, похожее как третья капля воды на две предыдущие.

— Ну ты и надоел нам, Пархом, своими бородачами, — обиженно сказал Пропеллер.

— Тихо ты! — рявкнул Гайкин и, словно шахматист на последнем издыхании последнего гейма, впился в свою проволочную шевелюру. — Это тот придурошный, который на фисгармонии играл? Я его помню… на одном фуршете…

— Ну наконец-то, — возопил Пархомчиков. — Мельдоний родил Бикиния, Бикиний родил музыканта… И этот музыкант сейчас томится в темнице и ест манную кашу.

— Узник совести? — осторожно предположил Пропеллер.

— Типа того, — согласился Гайкин.