Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

IX
На бульваре Делисиас


Я не хочу жаловаться: мой муж считает, что у меня нет права жаловаться; он мне предложил жить так — от праздника к праздника, от спектакля к спектаклю, на улице. Я не хочу жить такой жизнью? Что ж, тогда так будет жить он. Я не должна жаловаться.

Хуан не понимает, что я мать, что у меня есть дочь, о которой я должна заботиться и которую я должна воспитывать; он наверняка думает, что, накормив её и оставив няньке, я уже выполнила свой долг.

Эти последние несколько дней я провела довольно печально. По вечерам мы с Ольгой и Грасьосой ходим гулять по набережной Делисиас*. Это красивый бульвар с пальмами, апельсиновыми деревьями и сикоморами*, но мне тут почему-то очень грустно.

Мне кажется, будто я выздоравливаю от какой-то болезни, и яркий свет и тёплый воздух навевают на меня печаль, вызывают упадок сил.

Часто мы не доходили до бульвара Делисиас, а садились на скамейку на площади Триумфа*. По тротуару перед зданием Биржи* прохаживаются позументщики, делающие шнуры из разноцветных ниток на катушках, и Ольге очень нравится на них смотреть. В дождливые дни мы с дочкой и Грасьосой спускаемся в читальный зал. Там постоянно сидит французский аббат с мальчиком, которого он учит математике.

Мальчик делает вид, будто он внимательно слушает наставления гувернёра, но заметно, что он и не думает о том, что тот ему объясняет.

Я провела тоскливую, скучную, банальную рождественскую ночь в читальном зале, за чтением французских книг. Дождь стучит по белым и чёрным плитам двора, барабанит по листьям пальм и платанов, а струя фонтана в центре дворика поднимается вверх…

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

VIII
Плохая ночь


Вчера муж настоял, чтобы мы сходили в кафешантан под названием «Новедадес».

В этом кафе исполняют исключительно песни и танцы в стиле фламенко, и его завсегдатаи — это в основном севильские хулиганы и, самое главное, иностранцы.

По сути, это зрелище не имеет ничего общего с современными обычаями города, но сохраняется как нечто характерное. Представления происходят во внутреннем дворике дома, первый этаж которого окружён галереей с несколькими «карманами» для зрителей.

Внизу расставлены столики. За них садятся люди, чтобы пить кофе и смотреть на артистов.

Заняв свои места в одном из «карманов», мы увидели несколько пар одних женщин, исполнявших испанские танцы. Потом мы слушали гитариста и певицу, а затем смотрели представление площадных куплетистов, которых здесь называют комедиантами. Ничего более гадкого и бесстыдного я ещё никогда не видела.

Я не вполне поняла, о чём они пели, но, если судить по их движениям и жестам, это что-то очень циничное и грубое.

Вернувшись в гостиницу, я увидела мою дочку на руках у няньки. Девочка плакала. У неё был жар. Я её уложила и села рядом.

Боюсь, что она простудилась в этой неотапливаемой комнате, где всё время сквозит из дверей и окон, которые плотно не закрываются. А ещё может быть, и это куда хуже, что её покусали комары, заразив её перемежающейся лихорадкой.

Утром я сказала администратору гостиницы, что если мне не предоставят комнату на втором этаже и с окном на улицу, я отсюда съеду.

Администратор освободил одну из них, и я туда перебралась.

По вечерам Ольга боится, что я уйду. Я её успокаиваю и жду, пока она уснёт, держа её за руку.

Хуан ушёл и до сих пор не вернулся. Я отослала Грасьосу спать и осталась одна. Меня тревожат и пугают всякие грустные мысли.

Боюсь, что я опять ошиблась.

У меня не было сил сопротивляться тому, кто навязывал мне свою волю. Он, Хуан, меня одолел и теперь уже смотрит на меня как на лёгкую добычу, которую не стоит ценить.

Таков уж мир. Мне постоянно вспоминается эта надпись на гербе дома в Наваридасе.

В полночь от этого кошмара меня разбудили чьи-то шаги по коридору. Я подумала, что это, наверное, Хуан, но это не он: это какой-то постоялец — припозднившийся и в дурном настроении, потому что он ворчал, стучал каблуками и в остервенении бросил ботинки на пол…

Ольга проснулась и заплакала. У меня сжалось сердце. Муж так и не пришёл…

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

VII
Ревнивая вражда


Эрнест Кляйн, любимый ученик профессора Орнсома, тоже частенько прогуливался в компании Саши и Веры.

Во время прогулок Кляйн блистал, отличаясь своей обходительностью и разносторонней образованностью. Он был занимательным рассказчиком, умел блеснуть, тем блеском поверхностной эрудиции, которая характерна для евреев. Он умел придавать интерес вопросам, рассказывать истории и, жонглируя новейшими научными терминами, смело их применять, очаровывая своих слушателей.

Заметив, что Кляйн так и крутится около Саши, Лесков счёл его своим соперником. Этот русский, сильный и суровый, не умел скрывать своих впечатлений; в глубине души он бесконечно презирал этого розовощёкого швейцарчика, который постоянно крутился в университете и мельтешил на собраниях социалистов. Очень скоро оба почувствовали себя врагами, но только Лесков выражал свою неприязнь грубо, открыто и сильно, а Кляйн — лицемерно и хитро.

Саша восхищалась Лесковым как талантливым врачом, и Кляйн начал искусно подрывать этот восхищение.

Бесчувственность, которую Лесков проявлял на занятиях по практической вивисекции в своей физиологической лаборатории; его равнодушие к освободительному учению социализма; его сочувствие теории дарвинизма, побуждавшее его не верить в революционное чудо, — всё это Кляйн использовал таким образом, что ему удалось укрепить у Саши зачатки той антипатии, которую Саша уже испытывала к доктору, и заставить её смотреть на соперника с непреодолимой неприязнью.

Лесков, со своей стороны, считал ниже своего достоинства говорить что-то о самом Кляйне, но зато о евреях вообще он отзывался с презрением, утверждая, что по своим нравственным и внешним особенностям они стоят особняком от европейцев.

— Но ведь и среди них есть люди выдающиеся, — говорила Саша.

— Да кто же?

— Брандес, Ломброзо, Бергсон*…

— Это всего лишь плохая литература, завоевавшая успех благодаря рекламе, — возражал Лесков.

Антисемитизм врача казался Саше совсем не гуманным и глубоко её оскорблял. В России все революционно настроенные либералы следили за процессом Дрейфуса* и были восторженными сторонниками еврея-капитана, обвинённого в предательстве. Саша тоже была ярой дрейфусисткой и считала антисемитов членами секты буйных реакционеров. Однако Лесков, несмотря на свой антисемитизм, реакционером не был; расами он интересовался так же, как породами скота могут интересоваться скотовод или ветеринар, и еврейская порода казалась ему подозрительной. Он уверял, что способен распознать еврея по крючковатому носу, по специфической манере поднимать во время смеха губу и по совокупности других физиологических и моральных признаков.

Наступили экзамены. Саша и её подруга успешно их сдали и вместе тронулись в путь, по направлению к русской границе.

Саша провела у себя в деревне, с отцом и братом, три месяца, но дома ей было неуютно. Саваров поссорился с Гаршиным, и тот уже не появлялся у них дома. А генерал с сыном только и знали, что пить, ссориться и ездить верхом. Они жили совершеннейшими дикарями.

Время, когда Саваров интересовался политикой и нравственностью, давно миновало; теперь от этих интересов не осталось и следа.

Саше поневоле приходилось проводить всё время или в одиночестве, или среди прислуги; здесь ей было не с кем поговорить о том, что её обычно занимало.

Как только Саша снова оказалась в поезде, отвозившем её обратно в Женеву, и вспомнила о своей хорошенькой беленькой комнатке в пансионе мадам Фроссар, она развеселилась — но не как ученица, которая возвращается в школу, где ей придётся трудиться и учиться, а как школьница, которая убежала с занятий.

Продолжение следует
olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

IV
Вера Петровна


Однажды обе девушки разоткровенничались и подробно рассказали друг другу о своей жизни.

Вера Петровна, эта смугляночка, была дочерью сельского врача из Бесарабии и изучала медицину на том же курсе, что и Саша. Судя по её уверениям, никакой склонности к этой профессии она не испытывала.

Саша сказала ей, что, увидев её впервые, предположила, будто она итальянка или, по крайней мере, южанка. Вера ответила, что это и неудивительно, потому что её отец был уроженцем юга России, а мать уверяла, что её предки считали себя выходцами из Греции. Южная внешность Веры получила своё объяснение.

Вера приехала в Швейцарию потому, что её отец был очень дружен с одним знаменитым русским хирургом, обосновавшимся в Женеве. А поскольку у сельского врача было мало денег и много детей, он послал свою дочь в Женеву, поручив её попечениям своего друга.

Вера, судя по её словам, была недовольна; эти скучные науки ей совсем не нравились. Не соблазняла её и перспектива возвратиться в деревню, заниматься там врачеванием и влачить жалкую жизнь сельской докторши.

— Я бы предпочла стать модисткой или шляпницей, — уверяла она, — но мой отец даже и слышать об этом не хочет.

Саша спросила Веру, не собирается ли она внести свою лепту (большую или маленькую) в искупительную революцию, которой суждено глубоко изменить Россию, но Веру революция совсем не занимала.

Она бы с удовольствием бывала в театрах, щеголяла в новых хорошеньких платьях, привлекала внимание.

Саша попыталась убедить её в том, что надо верить в общественные идеалы, но Вера Петровна слушала её с видом ребёнка, которому хотят дать противное лекарство, но говорят, что оно сладкое.

Разумеется, будущему этих девушек-медичек не позавидуешь: их жизнь в русской деревне тяжела и сурова, а заработок ничтожен. Однако многих восторженных барышень манит именно такое существование — унылое, жертвенное, посвящённое обездоленным: это для них дополнительный стимул, чтобы жить среди крестьян, проповедовать им свои идеи.

Однако Вера не имела ни малейшего желания приносить себя в жертву: она утверждала (потому что слышала об этом от отца, и видела это своими глазами), что крестьяне доносили полиции на врачей, мужчин и женщин, занимавшихся социалистической пропагандой. Поэтому она считала деревенских не только глупыми и тупыми, но ещё и злыми. По доносам крестьян власти арестовывали пропагандистов и бросали их в ужасные тюрьмы — как, например, в Петропавловскую крепость. А потом их, если не вешали, ссылали в Сибирь: вот что получали взамен простодушные люди, тешившие себя иллюзиями о любви к народу.

— Ну и пусть, — отвечала Саша, — опасность делает борьбу ещё привлекательней.

Однако Веру, с её здравомыслием, это не убеждало.

Позже Вера представила Сашу своим друзьям. Почти все они были русскими студентами с разных факультетов. За исключением некоторых, совсем немногих, выходцев из семей сельской аристократии, все остальные были из бедных слоёв.

Оно было довольно странным — общество этих студентов, совершенно обособленных от окружающей их швейцарской среды. Некоторые девушки, из педантизма, пришли к убеждению, будто для них унизительно всё, что имеет отношение к кокетству, к любезности.

Галантность казалась этим барышням оскорблением для их достоинства интеллектуалок, унизительным признаком женской неполноценности. Чтобы их не считали кокетками, они надевали очки даже тогда, когда в них не было необходимости; ходили сгорбившись, опирались на палки и курили — одним словом, делали все те глупости, которые в большинстве стран считаются отличительным признаком мужчин.

Мужчины из их среды не оказывали женщинам ни малейших знаков внимания: женщинам не уступали места в трамваях, не провожали их домой; женщины жили по тем же правилам и пользовались абсолютно теми же правами и обязанности, что и мужчины.

По этим людям (а особенно — по женщинам) было заметно, что у них нет того культа красоты, что у западных женщин: их не беспокоили ни покраснения на коже, ни прыщи на лице. Они не пудрились, не красили губы и, по всей видимости, с одинаковым удовольствием говорили и с симпатичным, нарядным мужчиной, и с грязным, неухоженным, почти отвратительным типом.

Похоже, они не испытывали того удовольствия, которое при разговоре с симпатичным мужчиной испытывают француженки, итальянки или испанки — молодые или старые, одинокие или замужние, — и которое оборачивается скрытой антипатией, когда перед ними оказывается неприятный мужчина.

Эти русские студентки-зубрилы презирали красоту, забота о которой, несомненно, казалась им чем-то низменно-женским. Среди них Вера страдала, вынужденная выслушивать их учёные разглагольствования и их социологические рассуждения.

Продолжение следует
olga

«Я победил человека»

Сообщили, что накануне голосования по поправочке выздоровевшим от коронавируса выдадут трёхцветные ленты с надписью: «Я победил коронавирус».

А тем временем коронавирус обходит могилки скончавшихся от его последствий и, поплёвывая на них, говорит: «Я победил человека».
olga

Вести с коронавирусных полей

Лекарство оказалось хуже болезни. Число жертв коронавируса в наших провинциях крайне невелико, в отличие от Москвы, где люди живут друг у друга на головах, в буквальном смысле, но почему-то, в силу какой-то нелепой аберрации сознания, считают себя избранными. Однако вынужденная самоизоляция усугубила национальную болезнь и укрепила национальную скрепу — бессмысленность и безделье, и, отлакировав весь этот коктейль алкоголизмом (а что ещё делать в заточении — не книжки же читать!), привела к ожидаемому всплеску бытового насилия и убийств на бытовой почве. Оказалось, что, казалось бы, благодетельные — с точки зрения семейного общения — «каникулы» выявили невероятный градус внутрисемейной ненависти всех ко всем. И настолько, что, судя по последствиям этого вынужденного пребывания в кругу семьи, можно подумать, что люди заключали браки и рожали своих детей по приговору суда и, оказавшись с ними наедине в своих малогабаритных панельных камерах, приступили к самому настоящему террору своих «ближних».

Владельцам собачек крупно повезло: они (владельцы, а не собачки) имеют право нарезать круги в радиусе ста метров от своей тюрьмы, с которой, помимо прочего, они ещё связаны (о ирония судьбы!) пожизненными кредитами, как колодками каторжника. Правда, посредством собачки или мусорного ведра, можно добрести до ближайшего храма и там, даже будучи убеждённым атеистом, потолкаться среди себе подобных, исключительно ради удовольствия потолкаться и вступить в тесный контакт как с профессиональными церковными склочницами, так и с новомодными вирусами, что, с другой стороны, имеет свои приятные стороны, ибо лучше ужасный конец, чем ужас без конца — с вечной ипотекой, постылой работой, мерзкой тёщей, опостылевшей женой и противными детьми-спиногрызами.

Расправиться со всем этим при помощи чугунной сковородки не хватает ни духу, ни сил, подточенных алкоголем, но вирус, которого, в силу его мелкоскопичности, никто не видел, имеет шанс развязать этот Гордиев узел неразрешимых, казалось бы, проблем.
olga

Деньги не пахнут

Наше духовенство любит старичков и старушек. Любит их живыми, потому что они не скупятся отстёгивать от своей пенсии. Но любит их и мёртвыми, потому что на их отпевание непременно отстегнут скорбящие родственники.

Гражданские власти грозят пенсионерам жуткими карами за нарушение режима самоизоляции; духовные же власти настойчиво призывают их в храм вместо того, чтобы призывать в чрезвычайной ситуации к келейным молитвам. У верующих (но, как правило, неизвестно во что, в некую совокупность магических ритуалов) пенсионеров от этой дилеммы едет крыша, но они верят в чудесную дезинфицирующую силу причастия, хотя, как мы знаем из священной и светской истории, оно такой силой не обладает.

Словом, в отличие от католических «еретиков», закрывших церкви вплоть до прекращения инфекции, наши святые отцы будут биться за своих прихожан до последней копейки.

И уж, будьте уверены, они эту копейку получат — если не с живых, так с мёртвых, ибо деньги не пахнут.

Ибо моровая язва, как сказал папаша Гундяев — это «милость Божия». Сомневаюсь, чтобы он пожелал такой «милости» собственным родителям, если бы они были живы.
olga

Благодетельный вирус, срывающий все и всяческие маски

Экстремальные ситуации, войны или эпидемии, — это изумительный случай наблюдать за людьми и увидеть их такими, каковы они есть, без маскировки обычного социального лицемерия. Этому, например, если кто помнит, посвящена повесть Василя Быкова «Сотников».

Невзоров называет себя человеком в халате — халате лаборанта-исследователя. Я тоже человек в халате, но только в байковом, обломовском (не в ущерб моей многотрудной деятельности). И что же я вижу со своего «дивана»? Вижу, как ветер Судьбы, часа испытаний, словно в мистической сатире Франсиско Кеведо, налетел на людей, сорвал с них одежды и представил их абсолютно голыми — в их нравственной наготе.

Коронавирус выявил сволочей, скрывавшихся под маской благопристойности и вежливости. Очень гуманистические, очень христианские особы повели себя как скоты. Зато некоторые из тех, кто до сих пор казались шалопаями и распиздяями, изумительным образом мобилизовались и совершенно бескорыстно помогают другим. Что думает обычная старушка в так называемые «мирные» времена при виде лохматого студента? — Что он, скорее всего, вотрётся в доверие, а потом тюкнет топором, не хуже Раскольникова, чтобы сорвать с её пиджака военные медали.

Сейчас всё проще. Втираться в доверие уже не надо. Те, кто намерены тюкнуть топором, делают это без всяких предисловий. Однако бывает и наоборот. К одной пенсионерке, заказывающей, по причине инвалидности, еду из магазина, пришёл её обычный доставщик, убрался в квартире, вынес мусор. Денег не взял. Кроме мусора, нечего не вынес, что было совершенно неожиданно и было для пенсионерки полным шоком.

Почему так? Естественная реакция организма, объясняю я. Молодой организм ещё не привык жить по законам «звериного оскала капитализма». Да, его с младых ногтей учат: товар, деньги, товар, клиент, продукт, выручка, прибыль… Но тут приходит благодетельный коронавирус, и молодого человека начинает рвать от этих товарно-денежных отношений. «Сколько я тебе должна, сынок? — Нисколько».

Однако обольщаться не стоит. Ведь и во время войны многие были отважными героями, а потом, вернувшись к мирной жизни, снова потеряли обретённое ими человеческое достоинство.
olga

Главный вирус — это человек

Отвечая на вопрос о причинах коронавируса, врач Александр Мясников сказал:

«Посмотрите, что мы делаем с природой, с окружающей средой, как засоряем Землю. Планета имеет право защищаться. Возможно, нынешняя эпидемия, которая сократит население Земли, — это ответ природы на её истребление человеком».

Версия столь же мистическая, сколь и строго научная. Молодец, Мясников, правильно сказал (тем более что он — не кликуша, а врач с большим практическим опытом).

Главный вирус на планете Земля — это человек. Когда я вижу так называемых «охотников», мерзких жирных ментов в новеньком камуфляже, я жалею, что у меня нет ружья, чтобы пристрелить их самих. Я бы с удовольствием села в тюрьму и даже отказалась бы от услуг адвоката.

Но что это изменит? Людям бесполезно говорить, что нельзя засирать лес своим хламом, что нельзя убивать животных не от голода, а от безделья, что не нужно покупать ненужных вещей, потому что это стимулирует развитие бессмысленного производства и рост свалок (на которые потому почему-то жалуются те же идиоты-шопоголики).

Бесполезно. Человеческая скотина, этот побочный и явно неудачный продукт эволюции, глуха к доводам даже самого элементарного разума.

И поэтому природа даёт ответный матч-реванш.

Беда в том, что выжившие не сделают абсолютно никаких выводов и продолжат засирание природы с утроенной силой.
olga

Храм (Повесть)

VIII.

Зал заседаний был полон. Депутаты в белых костюмах, под бдительным надзором деликатных, но суровых санитаров заполняли все места. Грянул гимн, и по команде все встали и беззвучно, как рыбы, зашевелили губами. Слов гимна никто не знал, но торжественность момента требовала соучастия.

Ещё не закончился последний куплет, как в зал, через главные двери, санитары ввезли каталку, на которой под парчовым покровом лежала грузная пожилая женщина с закрытыми глазами.

— Она мёртвая? — спросил Шайкин у сопровождающего.

— Живее всех живых, — возмущённо ответил он и, сделав большие глаза, сказал: — Тсс! Сейчас сделает заявление основоположница.

Каталку на руках подняли на сцену, сняли с неё грузное тело и усадили его на широкое кресло с государственной символикой.

— Поднимите мне веки, — внезапным басом произнесла женщина, которая только что показалась Шайкину покойницей.

Санитары подняли ей веки и поставили рядом с ней столик с микрофоном.

— Не будем лицемерить, — начала основоположница. — К чему все эти процедуры? Народ любит вождя, вождь любит народ, вождь должен править вечно.

Произнеся эту пространную речь, основоположница изнемогла и снова опустила веки. Санитары ловко уложили её на каталку, покрыли парчой и вывезли из зала так же быстро, как и ввезли.

Продолжение следует