Category: корабли

Category was added automatically. Read all entries about "корабли".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XVI
На обратном пути


Зайдя в кафе Эрманса, они расположились на террасе на берегу озера. Закусив, друзья дали возможность Саше и Кляйну поговорить наедине.

Афсагин предложил покататься на лодке, но было холодно; Вера сказала, что лучше пойти в бильярдную и сыграть партию. Пароход на Женеву уходил в семь.

Предложение сыграть было принято, и Семеневский, Вера и Афсагин стали играть против Кляйна, Саши и жены Семеневского. При подсчёте очков Вера хотела сплутовать, Семеневский ей помогал, но Саша и жена Семеневского возмутились. Когда приплыл пароход, они побросали кии и отправились на пристань. Холодный ветер с дождём налетал порывами. Саша была легко одета и начала дрожать, и Кляйн дал ей своё пальто, чтобы она в него закуталась.

— Мне тоже очень холодно, — сказала Вера.

Семеневский снял с себя пальто и бережно надел его ей на плечи. Вера улыбнулась и поблагодарила.

Пальто было таким длинным, что волочилось за ней по земле, и Вера, когда шла, в нём путалась.

— Эй, Афсагин, вы, как человек холостой, побудьте пажом этой барышни, — сказал Семеневский. — Несите за ней шлейф.

Афсагин, ухмыльнувшись, подошёл к Вере, но она не пожелала иметь его при себе пажом, сказав, что этот медведь слишком безобразен, чтобы быть её пажом. Семеневский и Кляйн попытались подзадорить Афсагина, но русский великан так и не решился поухаживать за Верой.

Небо стало заволакивать тучами. В стороне Монблана сияло солнце, и виднелась огромная гряда заснеженных гор с их острыми вершинами и сверкающими гребнями.

С наступлением сумерек озеро стало свинцово-серым. Ветер утих, а дождь начал усиливаться. Афсагин спел несколько песен, которые он слышал от бурлаков на Волге.

Когда они прибыли в Женеву, дождь превратился в неистовый ливень.

Единодушно решив поужинать вместе, они вошли в один из ближайших к озеру особнячков.

Ужин оказался несколько печальным; говорили о России, о деревенской жизни, вспоминали детство, и эти воспоминания о далёкой родине были грустными для всех — кроме, разумеется, Кляйна.

Дождь лил как из ведра; через балконные стёкла виднелось озеро, блестевшее как расплавленный металл и дрожавшее от падавших в него капель. А ещё дальше в нём отражались электрические огни мостов, и среди них выделялся голубой маяк.

После ужина все пошли провожать новобрачных до дома.

Прощаясь с Сашей, Вера бросилась ей на шею и несколько раз обняла её и поцеловала.

Саша была тронута, и на глаза у неё навернулись слёзы.

Распростившись с молодожёнами, Семеневский с женой, Афсагин и Вера повернули к Каружу.

Дождь перестал. Ночь была звёздной, великолепной.

Внезапно Афсагин остановился и пробормотал:

— Эй, Семеневский!

— В чём дело?

— А Наполеон-то и говорит Фуше… «Жандармам»! — И Афсагину пришлось остановиться: он так и корчился от смеха.

Продолжение следует
olga

Трёхъярусный пароход

Замечаю, что многие начинающие и продолжающие писатели среднего и более возраста пребывают в эйфории. Их напечатали! Без блата! Без взяток! В приличном издательстве! И даже выплатили какой-то гонорар! Какое расчудесное издательство! Какие милые редакторы! Как они ценят, холят и лелеют наши таланты!

O sancta simplicitas!

Большое издательство — это трёхъярусный пароход. Верхняя, открытая палуба — для простого народа, для женщин с мешками и мужичков с визжащими поросятами. На этой палубе помещается очень много народу, но зато он, народ, сидит на корточках, на мешках и вообще где придётся. Жарит солнце и льёт дождь. Но народ на верхней палубе всё равно весел, потому что он всё-таки не стоит на берегу, а едет. Такова верхняя палуба третьего класса.

Ниже — палуба второго класса. Здесь уже не печёт солнце, и даже стоят деревянные диваны. Здесь публика гораздо чище — приличного вида разночинцы, хотя и в одежонке не первой свежести.

И, наконец, третий класс, класс-люкс. Дубовые панели, бархатные диваны. Красавцы-официанты. Мужчины во фраках, дамы в шёлковых платьях с голыми спинами.

На палубу третьего класса берут, конечно, не всех шкрябающих по бумаге, но многих. Почему? Потому что нужна постоянная ротация. Читательский интерес постоянно меняется. Нужно всё время держать наготове подтанцовку. А вдруг из неё как-нибудь появится танцовщица-солистка, которая хотя бы на время сделает неплохую кассу?

Пассажиров третьего класса везут от пристани до пристани и зорко за ними поглядывают: если вдруг какая баба окажется голосистой и привлечёт внимание публики, то её приоденут и спустят на палубу второго класса. Остальных — вон. После чего снова набирают новый состав третьей палубы.

Однако и на остальных палубах тоже происходит постоянная ротация — не столь заметная, как среди новичков, но тоже ротация. Кое-кого из пассажиров второй палубы могут приодеть и спустить к VIP-персонам; кого-то — вытолкнуть наверх, а потом и вовсе ссадить.

И лишь в каюте-люкс практически всегда остаются одни и те же лица, даже если они, с профессиональной точки зрения, давно уже дисквалифицировались. Почему? — «Публика привыкла». А привычка — вторая натура.

Издатель автору — не друг и не враг. Это простой человек со своими простыми интересами. И интересы эти — проще некуда: чтобы пароход приносил прибыль, маржу. Если пароход приносит прибыль — он идёт дальше. Не приносит — становится на причал и ржавеет. Судовладельцу это невыгодно.

И именно поэтому управляющие и капитаны постоянно сортируют публику, производя среди неё не видную для постороннего глаза, но перманентную ротацию.

…Так что когда я слышу восторженное и искреннее: «Вау! Меня напечатали! Я талант! Издатели! Как же я вас всех люблю!» — у меня не остаётся сомнений, что эти слова принадлежат пассажиру верхней палубы.

Потому что чем ниже палуба, тем более осторожными и менее разговорчивыми становятся пассажиры.

Закон жизни. Борьба за существование.
olga

"Адмирал", или Мыльный пузырь коллаборационистской кинопропаганды

Вчера посмотрела, на две трети, широко раскрученную киноагитку — фильм «Адмирал». Политтехнологи «Единой России» срочно бросились на поиски «нового национального героя». Киношников мучила зависть к славе снятого на Голливуде «Титаника». Наша публика эстетически и исторически невежественна — и потому массово посмотрела «красивую фильму».

Однако «нового национального героя» из Колчака явно не получилось: какими бы приятными качествами эта явно незаурядная личность ни обладала, в качестве «русского политика» Колчак должен вызывать у русского человека естественное отвращение — несмотря на то, что, казалось бы, во внешним чертах своего поведения он демонстрировал редкостное старорежимное благородство. Впрочем, это даже не благородство, а, как иронизировал Александр Куприн, отличный и беспристрастный знаток дореволюционной офицерской среды, напичканной сварами, пакостями, интригами, бессмысленной муштрой, развратом и пьянством, — «бэгэродство». «Бэгэродных» жестов в фильме хоть отбавляй: например, когда матросы одного из кораблей адмирала требуют от него сдать оружие, он бросает за борт дорогую саблю — похоже, золотую и наградную. Но при этом приказывает офицерам сдать матросам свои кортики. В общем, сразу вспоминается знаменитый анекдот про крест и трусы: если адмирал считает матросов мятежниками (что вроде бы несомненно), то почему он, согласно присяге и благородным понятиям, не даёт офицерам (весьма многочисленным) приказа подавить мятеж? А если он считает нужным сдать оружие матросам, то из этого следует, что он разделяет их требования. А если разделяет, то тогда нужно с ними расцеловаться и поднять красный флаг.

Однако «бэгэродство» — это, конечно, не благородство.

Создатели фильма и их заказчики пытаются надуть, на пустом месте, образ бескорыстного человека, беззаветно преданного России, однако мало-мальски знакомому с историей человеку (каковых в «свободной России» — подавляющее меньшинство) очевидно, что далеко не всё так просто, поскольку теоретический поборник «единой и неделимой России» был на самом деле обычным коллаборационистом — и довольно высокой, как можно предположить, степени посвящения.

Во-первых, «бэгэродный» якобы монархист, почтительно уважавший, если судить по фильму, государя императора, с удивительной лёгкостью, после крушения монархии, выражает поддержку Временному правительству и приводит Черноморский флот к присяге новой власти. Странно: ведь «бэгэродный» офицер присягал государю — и, стало быть, должен был бы уйти со службы вместе с ним. Мало того: он не только приводит флотских к сомнительной, со всех точек зрения, присяге, но и идёт на сотрудничество с солдатским Центральным военно-исполнительным комитетом — то есть фактически признаёт власть тех, кто по уставу должен не командовать, но исключительно исполнять приказы. Таким образом сам же Колчак способствует разложению дисциплины, на отсутствие которой он потом же и будет жаловаться. «Врачу, исцелися сам», как говорится. Однако этот коллаборационизм не принёс желаемых плодов, и Александр Васильевич (как его с обожанием называют в фильме абсолютно все) подал в отставку. В июне семнадцатого года. А уже в августе возглавил военную миссию Временного правительства в США. И тот, кто думает, что такой пост может занимать только бескорыстный патриот, никак не связанный с масонскими кругами, глубоко заблуждается.

Характерно, что в фильме «Адмирал» этот существенный эпизод биографии Колчака напрочь отсутствует. Как отсутствует и следующий, ещё более зловещий — его переход, в декабре 1917 года, на британскую военную службу. Британия — извечный и заклятый враг России. Ну и как может «пламенный патриот России» служить армии врага? Кроме того, выходит, поступая на британскую военную службу, Колчак изменил военной присяге в очередной раз. В лучшем случае — это вульгарное наёмничество, в худшем — злостный коллаборационизм. А, учитывая посвящённость Колчака в секреты, относящиеся к устройству военно-морского флота России, речь шла, скорее всего, именно о последнем, и вряд ли когда Великобритания откроет свои секретные архивы, содержащие документы об этом «сотрудничестве».

Впрочем, для создателей «Адмирала», этого пропагандистского псевдо-«Титаника», извилистый путь Александра Васильевича (за вычетом сомнительной любовной истории) умещается в несколько театрально-нарочитых эпизодов. Один из них мы уже упомянули — это когда адмирал бросает золотую саблю за борт вместо того, чтобы или отрубить ею башку мятежнику, или пополнить ею революционный арсенал, в зависимости от идеологии. Но поскольку никакой идеологии у Колчака нет (а есть неуёмное честолюбие), следующим «политическим» эпизодом фильма (за вычетом страданий малохольной подруги, жены сослуживца), после метания за борт сабли, является эпизод собирания им «русского сопротивления», где-то в поле под Омском. Александр Васильевич говорит энергическую речь, в окружении неимоверного количества триколоров, выданных, судя по всему, из ближайшего отделения «Единой России». Так было создано Временное всероссийское правительство (опять временное, ибо очень скоро приказало долго жить).

Впрочем, в жизни Колчака всё было временным — всё, кроме долгого романа с чужой женой и вечного равнения на заклятых врагов России: «временное правительство» Колчака поспешило установить дипломатические отношения со странами Антанты.

По меньшей мере странно, вы не находите? — Апологет «единой и неделимой России» охотно идёт на союз с теми, чьей целью как раз и являлось расчленение России. Так что опять вспоминается известный анекдот о трусах и кресте.

Это с одной стороны. С другой стороны, как известно из мемуаров, наиболее прозорливые из оставшихся в живых и оказавшихся в эмиграции членов династии Романовых, участников военных действий во время Первой мировой, советовали офицерам, которые когда-то приносили присягу самодержавной армии, переходить на службу к красным. «Помилуйте, — удивлялись те, к кому были обращены эти советы. — К бунтовщикам?» — «Отнюдь, — отвечали им, — Ленин, каким бы он ни был, отчаянно и практически отстаивает единую и неделимую Россию, а белогвардейские болтуны и честолюбцы идут на союз с её врагами, расчленителями».

В общем, после эпизода с речью Колчака в окружении густого леса триколоров я перестала смотреть эту дешёвую киноагитку. Впрочем, конец истории и без того известен: потерпев сокрушительное поражение от Красной Армии, Колчак бросил одураченных им людей на произвол судьбы и в начале января 1920 года сел в поезд Антанты, гарантировавшей ему безопасный проезд до Владивостока. Отдуваться за ошибки коллаборациониста пришлось Антону Ивановичу Деникину.

«Наказание гордому — его падение», — говорится в Писании, и надежда на помощь врагов России всегда карается самым жестоким образом, самой Историей: Антанта быстро сдала свою уже отыгранную марионетку командованию Чехословацкого корпуса, которое, арестовав Колчака, выдало его эсеро-меньшевистскому Политцентру, который в то время контролировал Иркутск. Эсеры просто не успели расстрелять Колчака, потому что город стремительно перешёл к большевикам. Коллаборационист был справедливо (с точки зрения любой власти, действенно боровшейся за неделимость России) расстрелян, и его тело сброшено в Ангару.

Незавидная судьба, незавидный конец.

И это на таких людей нас призывают равняться? И кто? — Сами же коллаборационисты.

Очередной мыльный пузырь агитпропа лопнул, даже и не успев надуться.
olga

Триумф Непобедимой Армады. Часть третья

30 мая 1588 года Армада покинула порт в Лиссабоне. Её составляли 130 кораблей с 2400 орудиями и двадцатью семью тысячами солдат и матросов. После того как флотилию застигла буря, о которой мы уже упоминали и которая, в свою очередь, застигла врасплох командующего флотом, она была вынуждена некоторое время простоять в другом принадлежащем Испании порту, в Ла Корунье, откуда Армада снова вышла в море, 12 июля.

Международная обстановка более чем благоприятствовала этой экспедиции: испанский посол в Париже, дон Бернардино де Мендоса, рассчитывавший на поддержку французских католиков, договорился с ними о том, чтобы последние, возобновив борьбу с протестантами-гугенотами, отвлекли внимание властей Франции от Ла-Манша, где и предстояло произойти эпохальной битве. Так оно и произошло: Франция, в очередной раз сосредоточившись на своей внутренней, религиозной, борьбе, не смогла бы, даже и при желании, оказать военную помощь «коварному Альбиону».

Итак, испанская флотилия под командованием Медины де Сидония осторожно продвигалась к Каналу, в то время как экспедиционный корпус нидерландских ветеранов, под командованием герцога де Пармы, был уже готов к переправке через Ла-Манш, ожидая приказа в порту принадлежащего Испании города Дюнкерк, на берегу Северного моря (в настоящее время он принадлежит Франции, оставаясь, как и в прежние времена, узлом водных путей и кратчайшим водным путём до Англии, с портом которой, Дувром, Дюнкерк теперь связан паромом).

Испанской Армаде противостоял английский флот под командованием лорда Хоуарда в сотрудничестве с неутомимым государственным пиратом — Френсисом Дрейком. Флотилия Её Величества уступала Армаде по численности, состоя из 197 кораблей, на которых находилось 12 тысяч матросов и 4 тысяч солдат, не имевших опыта участия в крупных морских сражениях, но превосходила по количеству единиц боевой техники, включая в себя 6500 орудий. Испанская Армада обещала быть принципиально непобедимой — как в силу справедливости того дела, которое она защищала, так и в силу отличной боевой подготовки солдат и матросов, а также численности кораблей и экипажа. Король Филип готовился к честному бою, к своего рода межконтинентальной и межконфессиональной дуэли — и готовился к ней по-честному. По-честному, применительно к обстоятельствам, был оснащён и его флот, приспособленный к абордажному бою с вероятным противником, что (опять же применительно к обстоятельствам) соответствовало правилам честного поединка, выработанным с учётом той стратегии морского боя, которой традиционно придерживался враг. А врагом, как мы уже неоднократно подчёркивали, было пиратское, разбойничье государство, привыкшее к грабежам и боям без правил. А бои без правил в морских сражениях — это абордаж. А абордаж, согласно определению из словаря Даля, это «морская сцепка, свалка двух судов, случайно или в битве; рукопашный бой свалившихся, сцепившихся судов». Вот именно: пиратская стратегия английского флота имела своим сувереном мистера Абордаж: зацепить чужое судно, высадиться на него всем своим разбойничьим кагалом, устроить свалку, открыть беспорядочный огонь, перестрелять своих и чужих, побросать на своё судно сундуки с награбленным добром и, в качестве финала, пустить взятый на абордаж корабль под воду.

А вот испанская стратегия всегда — и в большом, и в малом — имела своей королевой Оборону. Императив испанской стратегии Золотого века — в большом и в мелочах, во внутренних делах и внешних, в политике и в религии — подчинялся одному-единственному требованию, требованию защиты, или обороны: «Нам чужого не надо, но и своего мы не отдадим» — ни применительно к постулатам веры и морали, ни применительно к территориям, доставшимся по праву или в честной конкурентной борьбе. А вот английскому сознанию само это понятие о честной борьбе, о дуэли, о суде чести было решительно чуждо. Зачем что-то создавать, полагали англичане, зачем, если гораздо проще — грабить, брать на абордаж — и вообще, в политике, и в частности, в морском бою?

Именно поэтому Испанская монархия, изучив, на примере английского государственного пиратства, стратегию морских боёв «коварного Альбиона», соответственно и оснащала свой флот, делая его, так сказать, антиабордажным, то есть высокобортным: испанский корабль, учитывая тактику врага, должен был быть своего рода плавучей крепостью, стены которой, то есть борта, должны быть такими, чтобы на них было принципиально невозможно взобраться. Отлично приспособленная к тактике абордажного боя, испанская флотилия, эта совокупность отлично оснащённых плавучих крепостей, естественным образом не могла быть маневренной, представляя собой своего рода совокупный таран или конвой, следующий из точки «А» в точку «Б», куда он должен был прийти во что бы то ни стало.

Вот именно: по своему назначению и по своей стратегии испанская флотилия времён Золотого века была конвойной, натренированной на долгих, изнурительных и особо опасных межконтинентальных морских маршрутах: после открытия и освоения Америки Атлантический океан стал для Испании своего рода внутренним морем — увеличившимся в пропорциях и перевёрнутым на сто восемьдесят градусов Средиземным морем. Испанцы уже давно привыкли противостоять средиземноморскому пиратству турков, которые грабили испанские суда, ходившие через море от своих южных территорий к… ещё более южным — то есть к собственным военным плацдармам на северо-африканском побережье. Антиабордажный испанский флот, «концепция» которого сложилась в ходе морских битв с разбойниками султана, был, в этом качестве, доведён до совершенства в ходе многочисленных «хождений за океан», целью которых был обмен ресурсами между европейскими и американскими, «индийскими», владениями Испанской монархии. Следовательно, Филип имел все основания полагать: антиабордажный имперский флот, доказавший свою эффективность как во внутреннем море, Средиземном, так и во внешнем, то есть в Атлантическом океане, не мог не справиться с таким пустяковым по своей протяжённости маршрутом, как Ла-Манш.

А вот оснащённость английского флота имела своим основанием совсем другую «концепцию», за которой, если вдуматься, стояла всё та же привычка гадить издалека, если уж нельзя взять на абордаж благородного противника вблизи. «Гадить издалека» — это вообще константа английской внешней политики и, если вдуматься, основа империализма «коварного Альбиона». Не было, пожалуй, такого уголка на земле, куда бы не попыталась пролезть Великобритания, даже и не делая вид, будто она защищает свои территориальные интересы. В самом деле, что общего у Англии с Нидерландами как автономией в составе Испанской монархии? А что у неё общего с Индией? С Туркестаном? С Ираком? — Ничего. Ну и всё равно: с точки зрения англичан любой Карфаген, где бы он ни находился, должен быть разрушен — шантажом, подкупом, обманом, ядом или ковровыми бомбардировками — это уж как придётся.

Именно поэтому английский флот под командованием Хоуарда и Дрейка был оснащён согласно той тактике, которой предстояло в будущем стать основой и непременным условием международной политики — «гадить издалека». Ну и, соответственно, артиллерия, которой была оснащена разбойничья флотилия, была дальнобойной, в отличие от испанской, приспособленной к лобовым столкновениям. А главной военно-тактической характеристикой английских кораблей стала, аналогично, их маневренность, за которой, если вдуматься, стояла ещё одна характеристика тактики «гадить издалека» — умение удирать наутёк.

Следовательно, в наступающей морской дуэли предстояло сразиться двум принципиально разным противникам: с одной стороны — благородному, дисциплинированному кабальеро, выступающему без забрала и отлично обращающемуся со шпагой как с оружием максимально честного, то есть ближнего боя, а с другой стороны — трусливому коллективному хулигану, тактикой которого было пульнуть из пистолета исподтишка, из-за укрытия, а потом, не дожидаясь удара карающей шпаги, пуститься наутёк.