Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

olga

Мы его теряем. Скорбная весть

Телеграфные агентства всего мира принесли скорбную весть: Лёша Навальный отравился.

Ну, разумеется, не насмерть, а понарошку.

Скорее всего, от злоупотребления кокаином.

Да, но ведь в этом, разумеется, виноваты «сатрапы режима»!

Если у нас существует и режим, и, соответственно, его сатрапы, то они, разумеется, не станут тратить дорогостоящие яды на совершенно безобидных клоунов-хайпожоров.

Но вообще, конечно, сценарий очень заезженный и очень протухший: в прошлом году то ли от злоупотребления алкоголем, то ли от постоянных перелётов, вредных для столь тучного организма, «отравился» (читай: «был отравлен сатрапами») наш «новый Белинский» с его невозможными местечковыми манерами — Дима Быков. Травили «сатрапы» и альфонса одной из девиц группы «Pussy Riot», какого-то Верзилова.

И ничего: все они живее всех живых, катаются весёлыми колобками, раздавая интервью и читая лекции.

Так что господ навальнистов просим не беспокоиться: восстанет, восстанет от одра болезни святой Лёша, и в самом скором времени.

Просто этому парню с оловянными глазами и плоским затылком стало обидно, что общественное внимание приковано теперь к Белоруссии, и он решил о себе напомнить.

Не будем тревожить призрак легендарных Борджа по столь ничтожному поводу.
olga

Гений места

Когда Лукашенко говорит, что нынешние беспорядки в Белоруссии инспирированы из-за рубежа, в его словах есть немалая доля правды.

В самом деле: любой «спор славян между собою», как мы это видели по событиям в Донбассе, привлекает из-за границы немало всяких любителей половить рыбку в чужой воде.

Вот, например, из свежих новостей. Какой-то господин из Израиля, то ли Фрумкин, то ли Фомкин, специально приехал в Белоруссию, чтобы «поучаствовать». Видимо, в Израиле всё спокойно, и палестинские бойцы уже не докучают.

Шумливый то ли Фрумкин, то ли Фомкин был, что естественно, захвачен милицией и назидательно поколочен.

«Позвольте, — закричал то ли Фрумкин, то ли Фомкин. — Я израильтянин!»

За что израильтянину, естественно, добавили, «отпуская антисемитские шутки».

Гений места, знаете ли.

И историческая память местных жителей, пусть и в милицейском снаряжении.
olga

Незавидная участь Хуана Карлоса, торгаша и клятвопреступника

Отставной король Испании Хуан Карлос прославился тем, что, являясь официальным, в духе времени, защитником животных, стрелял в Африке слоников, а в России застрелил доброго ручного медведя.

Кроме того, как достоверно доказывают многие исследователи, он застрелил не только слоников и мишку, но и своего родного младшего брата — четырнадцатилетнего инфанта Альфонсо. Правда, по официальной версии подросток погиб от неосторожного обращения с оружием своего старшего брата, но, как говорится, не делайте из нас идиотов. Инфант Альфонсо был подростком умным и осторожным и прекрасно отличал заряженный пистолет от незаряженного. А вот для чего восемнадцатилетний Хуан Карлос вошёл в родительский дом, прекрасно охраняемый, с заряженным пистолетом, а потом, без свидетелей, поднялся с ним в комнату младшего брата — это, как говорится, задачка для воспитанника детского сада. Ходили слухи, что Франко, думая о том, кому можно передать, для её сохранения, Испанию, определённо склонялся в пользу умного Альфонсо, а не его туповатого старшего брата.

У Франсиско Франко — государственного мужа, наделённого многими достоинствами и, пожалуй, справедливо заслуживающего хотя бы беатификации — был, к сожалению, один недостаток: справедливо считая себя, так сказать, местоблюстителем, он почему-то полагал, что Испании непременно нужен именно монарх, а не просто разумный руководитель — диктатор в бархатных перчатках.

В итоге Хуан Карлос, к которому Франко относился как к сыну, вызволив его из эмиграции, дав образование в Испании, стал — к большому несчастью для этой бедной страны — королём.

И первым его деянием на этом посту стало вероломное клятвопреступление, и он в одночасье — в силу природной подлости, сопряжённой с природной глупостью — устроил, не хуже Горбачёва, «перестройку» на испанский лад. Зачем ему это было надо — лучше не спрашивайте. Умственных способностей Хуана Карлоса на это не хватает. Наверное, какие-нибудь советники известной национальности посоветовали ему «демократизироваться», он и «демократизировался», с соответствующими прискорбными последствиями для испанской жизни и культуры, особенно кино.

О, каким тонким, глубоким, многожанровым было испанское кино при Франко! Какие экранизации классики, какие комедии, какие исторические фильмы! Не знаю, как определить связь между деградацией испанского кино при Хуане Карлосе и самим Хуаном Карлосом, но, думаю, подлость, пошлость и тупость заразительны, в буквальном смысле. Так что, за редкими исключениями, объясняемыми инерцией таланта режиссёров и актёров, испанское кино эпохи Хуана Карлоса представлено каким-то бесконечным «Домом-2»: съёмками какой-нибудь шалавы, лишённой не только трусов, но и дикции, — шалавы, которая с невозможной кашей во рту в течение полутора часов повествует о своих эротических фантазиях. И всё это называется «кинематографом новой демократической Испании».

Когда в 2014 году Хуан Карлос удалился от престола на покой, Испания вздохнула с облегчением. Правда, новый король, Фелипе, государственным умом не блещет, но держится, как и положено в Испании, с наружным достоинством. В Испании это называется «guardar apariencias». Фелипе не стреляет ни слоников, ни мишек, не демонстрирует любовниц, даже если они у него и есть. Ведёт себя, что называется, прилично, но и не более того. Так что испанцы (и далеко не только сепаратисты и республиканцы) всё чаще и громче задаются вопросом: «Ну и на черта нам эта хорошо причёсанная кукла мужского пола? Стоит ли тратить на эту фикцию монархии наши налоги?»

Думаю, и впрямь не стоит. А тем более если говорить о Бурбонах — этой импортированной из Франции, в результате династических игр, династии торгашей и лавочников.

Потому что только лавочник, каковым, несомненно, является Хуан Карлос, может, не хуже любого презренного коррумпированного чиновника, торговать своим положением и получать откаты за лоббирование каких-то строительных проектов.

Можно подумать, будто испанские налогоплательщики не обеспечили этому лавочнику жизни во дворце и ананасов в шампанском.

Незавидная участь: в преклонном возрасте нелегально пересекать границу, не хуже Януковича, чтобы потом доживать где-то свою жизнь, не заслужив ничего, кроме презрения и прижизненного забвения.
olga

Мало ли в России демократии?

Либеральные граждане говорят, что в России мало демократии. По-моему, более чем достаточно, если считать демократией свободу болтовни, и эту свободу я всячески поддерживаю, согласно афористическому стишку Кеведо:

«Muchos dicen mal de mí,
y yo digo mal de muchos;
mi decir es más valiente;
por ser tantos y ser uno».

Как говорил Наполеон, пусть болтают, что хотят, править всё равно буду я. Правитель, который обижается на оппозиционеров, инакомыслящих и инакоглаголящих, демонстрирует свою слабину, унижается до их уровня. Брежнев, в его лучшие годы, и Андропов были государственными мужами монументального значения, но, переживая по поводу косноязычного бормотания Солженицына, преследуя этого клоуна и тем самым делая этому ничтожеству биографию, они явно роняли своё достоинство.

Как говорил Черчилль, «вы никогда не пройдёте свой путь, если будете останавливаться, чтобы бросить камень в каждую тявкающую собаку».
olga

Обходчица (Повесть)

II.

Вернувшись домой, Мария позвонила соседу с нижнего этажа, снимавшему комнату у вдовой старушки, и предложила ему снять её квартиру на год вперёд. Армянин, Левон, занимавшийся металлоремонтом в закутке торгового центра, обрадовался, потому что давно хотел перевезти в Москву жену и ребёнка, но квартиры были дороги, ему не по карману. А так, с квартирой Марии, сумма за год казалась большой, но помесячно — почти бросовой. Левон переговорил со столичными родственниками из своей диаспоры, и они собрали деньги. Мария перевела их на карточку, собрала рюкзак с документами и носильными вещами и поехала на вокзал.

В России — как, впрочем, и везде — трудно быть умным человеком, но при этом вести бессмысленную жизнь, оправдывая её непреодолимой силой обстоятельств. Когда-то Мария закончила исторический факультет, занималась историей крестьянских восстаний, защитила диплом, поступила в аспирантуру. А потом всё рассыпалось и покатилось. Новой России, с её предками данной мудростью народной, не были нужны специалисты по истории крестьянских восстаний. Мария устроилась менеджером на предприятие малой полиграфии, потому что все остальные варианты были ещё хуже, и целый божий день обзванивала клиентов, произнося заученный текст, то есть предлагая «печать визиток и буклетов по экономичным ценам».

Дома её ждал — когда ждал — вышеупомянутый муж со своей вечной песней про то, что ему, бывшему офицеру Советской Армии, честь не позволяет работать рядовым полицейским.

«Так тебя и взяли-то, даже рядовым полицейским, с твоей-то физиономией, аттестующей всю твою степень злоупотребления», — думала Мария, но ничего не говорила, а уходила спать, чтобы на следующее утро снова проснуться по звонку будильника.

III.

Старорежимные крестьяне, в своём большинстве, были набожны не в силу осознанной религиозности, как учёные отцы Вселенских Соборов, а в силу беспросветности своей жизни. Мария была набожна как в силу своей учёности, так и в силу беспросветности своей жизни. Так сказать, в квадрате, и смерть мужа, с его офицерской честью, сделала её, в этом смысле, свободной, и она поехала в дальний, уральский, женский монастырь, о котором слышала много хорошего.

В монастыре её провели к настоятельнице, толстой женщине с бородавкой на носу и пухлыми губчатыми руками.

— Где ты работала? — без всякого приветствия спросила она.

Мария ответила.

— Бухгалтерию знаешь? — продолжила свой допрос настоятельница.

— Нет, — созналась Мария, осознавая свою вину. — Просто работала с клиентами, телефонный обзвон. Но вообще по образованию я историк, хорошо знаю архивное дело. Ваш монастырь старинный, я могла бы составить историю монастыря.

— Нет, это нам ни к чему, — ответила обладательница бородавки. — Одни расходы, никакой маржи.

«“Маржи”, — повторила про себя Мария. — Какая учёная женщина».

— Ну, если не знаешь бухгалтерию, пойдёшь копать столбы под ограду для пасеки. Если проявишь себя, будем постригать. Собственность есть?

— У кого?

— Ну не у меня же, — грубо ответила настоятельница. — Я в ангельском чине, у меня ни копейки. У тебя, спрашиваю, собственность есть?

— Однокомнатная квартира.

— Ну, от паршивой отцы, — сокрушённо вздохнула матушка. — Подаришь её монастырю, когда постригать будем.

Мария не стала возражать и пошла туда, куда её послали — копать столбы.

Продолжение следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

После того как внук Саша отбыл, вскорости явилась Райка-Долгоносик: видимо, тут у неё были свои агенты, сообщавшие о перемещениях конкурентов. Долгоносик со своим хоботком не преминула впердолиться в мои владения и принялась изрыгать хулу на внука Сашу. Я её выслушивала благодушно и даже с кажущимся сочувствием: бедняга и не подозревала, что её диатрибы — это дровишки в костёр моего, так сказать, творчества и что, гневно дыша своим хрящеватым носом, она представляла для меня инфузорию, шевелящуюся на приборном стекле микроскопа.

Из слов Райки я узнала, что внук Саша возбудил против её Роксаны как хозяйки крытого складским железом скворечника дело о перемежевании, и попросила мой телефон. В любой другой ситуации я бы его, конечно, не дала, но, поскольку битва инфузорий грозила замысловатыми сюжетами, я решила занять позицию на наблюдательной башне, и Райка получила заветный номер.

Наступила зима, и выпал обильный снег. Трудно описать радость интроверта, наконец-то избавившегося от общества дорогих соотечественников. Погасли мангалы, заткнули свои рты Успенская и Шуфутинский, усиленные мощной акустикой, разъехались по своим бетонным стойлам россияне, за что природа ответила им безмерной благодарностью, расстелив вокруг усыпанные брильянтами непорочно-белые атласные покрывала. Я вышла на крыльцо и уже взялась за лопату, чтобы расчищать дорожки. И тут позвонила Долгоносик. Она сообщила мне, что на её участок едут землемеры, и попросила (в характерном для россиян агрессивно-задиристом тоне с дополнительными нотками униженной плаксивости) оказать им всяческое содействие. К вечеру, утопая в снегу по самую шейку матки и покрывая Долгоносика соответствующим матом, явилась землемерша. Её машина застряла в снегах, и дамочка сломала каблук. Где-то вдали натужно трещал трактор, вытаскивая из белого плена городскую машинку. Дамочка презрительно посмотрела в какой-то бинокль на сельские руины, постучала пальчиками по своему планшету, который заклинило на морозе, и ускакала на одной ноге, как цапля. Предлагать такой возвышенной персоне свои лыжи было, как говорится, себе дороже, потому что жизнь в России подтвердила правильность жестокого, но справедливого лозунга: «Не делай добра — не увидишь зла».

Продолжение главы следует
olga

Светлана (Повесть)

XIII.

— Да, кстати, — сказала Светлана после небольшого перерыва на обед, состоявшего из домашних котлет и малосольных огурчиков. — Коль пошла такая пьянка… в смысле, богословская дискуссия… скажи-ка мне, как сочетается заповедь «не убий» с культом всяких святых князей, убивавших врагов своего кошелька самыми жестокими способами? Видишь ли, многие так называемые святые князья — те, которых изображают с нимбами вокруг голов и которым составляют косноязычные акафисты, — мочили своих персональных врагов самыми варварскими методами: выбивали им глаза из лука, рассекали их пополам мечом, который был потяжелее корольковского топора, и, в качестве вишенки на торте, проезжались по истерзанным телам копытами коня. И за что? — За то, что они были дружинниками другого князя, отжимавшего у этого святого, с позволения сказать, воина какие-то луга и пашни?

— Свинство это всё, а не святость, — согласилась я. — По сути, это мало чем отличается от разборки братков в цеху заброшенного завода.

— Или вот взять, например, религиозные войны…

— Э нет, — горячо прервала я Светлану. — Там всё гораздо сложнее.

— Почему? — удивилась она. — Та же поножовщина.

— Нет, это был чисто религиозный спор, который, по условиям того времени, было просто невозможно разрешить за столом переговоров.

— Но почему?

— Потому что со временем люди огрубели и отошли от тех традиций, когда проблему подобосущия решали путём дискуссий, единственным оружием которых был острый язык — этот, так сказать, бескровный меч.

— А Инквизиция — это тоже огрубение? — с интересом спросила меня Светлана. — Ты, как испанист и знаток католического богословия…

— Вокруг теории и практики Инквизиция сложилась чёрная легенда, веками раздувавшаяся людьми известной национальности, не стеснявшимися идти ни на какие подлоги.

— Любопытно, — ответила Светлана. — Может, перейдём в беседку?

— С удовольствием.

Продолжение следует
olga

Храм (Повесть)

III.

— Послушайте, Шайкин, — с удивительной развязностью сказал ему Рюрик, своим тоном и своим видом явно показывая, кто здесь хозяин. — Вы, кажется, должны были обеспечить очистку территории от посторонних элементов, разве не так?

Шайкин поперхнулся и только промычал:

— Вы… вы…

— Указание сверху, — уточнил Соломонович.

— Да как вы… смеете? — министр от натуги даже побагровел. — Я военный, а не дворник.

— «Военный», — передразнил его Рюрик. — В наше-то время… Цифровая экономика, слышали? Цифры в кармане, цифры в голове, люди — цифры… Как-то так. Да и почему дворник? Здесь нужен ваш человеческий авторитет. Вы — бравый мужчина, грудь в орденах… Автохтон опять же… коренное население… Короче, там, на дальней окраине нашей территории, территории возведения нашего священного Храма… — Рюрик даже пустил слезу, вспомнив неувядающую историю разрушения храма Иерусалимского. — …короче там, как мне сообщили, затесалась какая-то бабка Алёна в своей хибаре. Сами понимаете — такое величие нашего подвига, подвига нашего народа, такой титанический монумент, который будет видно из космоса, и какая-то бабка. Некрасиво. Ой, как некрасиво, — повторил Рюрик и снова прослезился.

— Но я-то тут при чём? — взорвался Шайкин. — Заплатите компенсацию, и дело с концом.

— Не хочет, голубчик, — развёл руками Рюрик. — Ни за какие деньги. Да и бабка-то непростая, грамотная, со смартфоном, всех снимает и записывает. А, сами понимаете, всемирная паутина, гласность, ущерб престижу нашей державы…

Шайкин почесал затылок.

Продолжение следует
olga

Храм (Повесть)

II.

— Послушайте, — спросил Шайкин митрополита в перерыве одного из заседаний, — вот я не очень понимаю, что здесь, в этой комиссии, делают Ринат и Рюрик. Храм-то, вроде, православный, да?

— Безусловно, — торжественно согласился Пафнутий.

— И, однако, его судьбу почему-то определяют мусульманин и еврей. Это как, по канонам?

— А вы разве антисемит? — с подозрением спросил его митрополит.

— Ни боже мой, — ответил Шайкин. — Я только с точки зрения канонов…

— А с точки зрения канонов Господь любит всех людей, — ответил Пафнутий. — Но и не только, — он понизил голос. — На Ринате и Рюрике весь стройкомплекс держится. А после нефти и второй нефти, то есть людей, стройкомплекс — это основа нашего державного фундамента.

— Вот это фокус, — Шайкин возмутился. — А я-то полагал, что основа нашего державного фундамента — это наши ракеты. — Он приосанился.

Митрополит боязливо прикрыл рот пухлой ладошкой, испугавшись, что, может быть, наговорил чего-лишнего и даже на какую-нибудь статью, от которой его не спасёт никакое высокое покровительство.

Продолжение следует
olga

Гражданская война как fair play Истории

Больше всего в истории меня интересуют, занимают и волнуют истории гражданских войн или, скорее, их метафизический смысл, скрывающийся за видимым, политическим. Победы той или иной стороны в гражданской войне, в отличие от «побед» в мировых войнах — этих, по большей части, договорных матчах — всегда бывают настоящими. Гражданская война — это в чистом виде fair play Истории.

В русской гражданской войне красные победили белых не потому, что Лев Троцкий оказался прекрасным военным организатором (хотя это, безусловно, так), а потому что правда истории была за красными, о чём печально, но честно засвидетельствовал такой защитник «старого порядка», как митрополит Вениамин (Федченков): у красных была идея, за которую они умирали с безоглядностью и бесстрашием первых христиан, а у белых, многие из которых, впрочем, были людьми честными, но исторически глуповатыми, вместо идеи остался лишь хруст французской булки.

Испанская гражданская война, как мне уже приходилось говорить, была войной двух принципиальных представлений о мироустройстве: одни, республиканцы, отстаивали закон без порядка, другие, франкисты, — порядок, с законом или без закона, как придётся. Да, Испания, в каком-то смысле, очень анархическая, на личностном уровне, страна, постоянно продуцировавшая бесконечные заговоры по поводу и без повода, но, в общественном и государственном смысле, страна порядка. Или, вернее, не столько порядка (Ordnung — это для Германии), сколько иерархии, воспринимаемой не как нечто навязанное, а как нечто имманентное. «Cada cual en su clase», как любили говорить в Испании раньше, или, в приблизительном русском переводе, «Каждый сверчок знай свой шесток». Человек, которого в Испании лишали своего шестка, становился не свободным, как уверяли его агитаторы, а никому не нужным идиотом, о чём прекрасно свидетельствует антропология современной Испании (за вычетом, может быть, только Страны басков, впрочем, уже изрядно подкупленной, и, в более мягком варианте, Галисии).

Так что победа Франко (как, в иной ситуации, — победа большевиков в России) только казалась победой архаики над «прогрессом». Нет, это была победа смысла над бессмысленностью, а осмысленность — это всегда результат подлинного новаторства.

Такая вот дихотомия.