Category: знаменитости

Category was added automatically. Read all entries about "знаменитости".

olga

Светлана (Повесть)

VII.

Сева занёс канистры и пилу в сарай и вскоре вышел оттуда с молотком и старой сумкой, набитой несколькими баночками с гвоздями разного размера, а потом, со всеми этими приспособлениями, начал методично обходить по периметру мой уже несколько обветшавший деревянный забор, аккуратно приколачивая расшатавшиеся планки.

Я умилилась и подумала, что была права, дав человеку ещё один шанс на исправление. Как там говорил Христос? Сколько раз надо прощать своему ближнему? И я отправилась варить суп для этого обновлённого трудом профессионального бездельника.

За обедом господин Корольков принялся непомерно расхваливать свою работу, словно она сводилась не к косметическому ремонту забора, а была равноценна строительству и благоукрашению базилики святого Петра. Да уж, по части умения раздувать, как говорится, капюшон тщеславия с Корольковым не мог сравниться никто!

После обеда я засела за свои книги, а Корольков принялся смотреть телевизор. Надо сказать, его телевизионные предпочтения меня всегда изумляли. К тонким психологическим фильмам, любого производства, он был всегда равнодушен, предпочитая им «Звёздные войны» и, с позволения сказать, картины аналогичного жанра. Можно было подумать, что по этой части (как, впрочем, и по всяким другим) он задержался на утробной стадии культурного развития, несмотря на мой пример и все мои усилия. Но ещё более удивительными были его, так сказать, политические предпочтения. Когда пропагандистскую ерундистику прекращал показывать один канал, он переключался на другой и самым внимательным образом выслушивал и смотрел те же самые новости в исполнении точно таких же мудозвонов, отличающихся друг от друга лишь цветом галстука и размером живота. И так весь вечер, по четыре часа кряду. Занимаясь своими делами, я краем глаза за этим наблюдала и пыталась определить меру идиотизма того человека, который несколько лет назад казался мне таким умным, остроумным и блистательным.

Однако этот идиотизм, увы, оказался глубже Марианской впадины. Однако идиотизм этого… м-м-м… партнёра со свидетельством о браке заслуживал безусловного развода, но никак не его уничтожения.

И вот тут-то всё и началось.

Продолжение следует
olga

Мариано Хосе де Ларра. «В этой стране» (Перевод мой)

В просторечье есть такие удачные выражения, которые появляются в своё время и распространяются по всей стране так же, как до самых берегов пруда расходятся волны от камня, брошенного в его середину. Можно было бы привести много таких фраз, особенно в языке политиков. К ним относятся и те, что, потакая партийным страстям, так огорчали нас в прошедшие годы этого века, столь богатого на смену сценической обстановки и декораций. Краснобай, витийствующий в узком кругу, произносит какое-то слово, и целый народ, алчущий слов, его подхватывает, бесконечно повторяет и распространяет со скоростью электричества. И вот уже множество живых машин его повторяет и вводит в обиход, в большинстве случаев его не понимая и всегда не осознавая того, что иногда достаточно одного слова, чтобы оно стало рычагом, способным поднять толпу, её распалить и произвести настоящий переворот.

Эти излюбленные фразы обычно исчезали вместе с обстоятельствами, которые их породили. И действительно, их судьба — это судьба неясного звука, каким они и являются; звука, слабеющего и исчезающего по мере удаления от его источника. И, тем не менее, у нас упорно сохраняется одна фраза, существование которой понять тем более трудно, что она не относится к числу фраз, о которых мы только что говорили, — фраз, которыми пользуются во времена революций, чтобы тешить самолюбие партий и унижать поверженных (цель, вполне понятная, учитывая благородство человеческой природы). Эта фраза сохраняется среди нас несмотря на то, что она лишь позорит и тех, кто её слышит, и даже тех, кто её произносит. Её произносят и побеждённые, и победители; и те, кто не могут, и те, кто не хотят её искоренить — одним словом, и свои, и чужие.

«В этой стране…» — вот фраза, которую мы упорно повторяем; фраза, посредством которой мы готовы объяснить что угодно, каким бы ни было то, что нас не устраивает. «А чего вы хотите? — говорим мы. — В этой стране!» Всякую происходящую с нами неприятность мы, как нам кажется, превосходно объясняем фразочкой: «А чего вы хотите от этой страны?» — фразочкой, которую мы с гордостью произносим и без всякого стеснения повторяем.

Откуда она взялась, по какой причине? — По причине отсталости, признанной всей страной? Не думаю, что поэтому, потому что осознать нехватку чего-то может лишь тот, кто осознаёт то, чего не хватает. А из этого следует, что если бы все граждане страны осознали её отсталость, то они уже не были бы по-настоящему отсталыми. Но что нам мешает понять истинную причину происходящего с нами? — Отсутствие воображения или отсутствие соображения? Мы так ленивы, что предпочитаем всегда иметь под рукой это слово-паразит, которым можно отвечать на свои же вопросы и тешить себя иллюзией, что уж мы-то, лично мы, не отвечаем за зло, возлагая ответственность на страну в целом. Отговорка остроумная, но это отнюдь не объяснение.

Думаю, я догадываюсь об истинной причине цепкости этого унизительного выражения. Когда для страны наступает критический момент перехода в другое состояние; когда она выходит из тьмы, и перед ней уже брезжит слабый свет, — тогда она ещё не познала добро, но уже познала зло и хочет избавиться от него посредством чего-то другого, чего у неё до сих пор не было. С ней происходит то же самое, что с красивой девушкой, выходящей из поры отрочества; она ещё не знает ни любви, ни её радостей, но её сердце, или, лучше сказать, природа начинает заявлять ей о потребности, которая вскоре станет для неё настоятельной, — о потребности, источник и средства удовлетворения которой таятся в ней самой, хотя она их ещё и не знает. Её донимает смутное беспокойство души, которая чего-то ищет и чего-то, неизвестно чего, жаждет, вызывая в ней отвращение к её теперешнему и прежнему состоянию. И вот она уже швыряет и ломает те же простые игрушки, которые ещё недавно её, в её неведенье, забавляли.

Пожалуй, мы и сами теперь находимся в таком же состоянии, чем, на наш взгляд, объясняется глупость нашей молодёжи. Среди нас царит полузнание. Мы не знаем добра, но знаем, что оно существует и что мы можем его получить, хотя ещё не представляя себе, каким образом. А потому мы воротим нос от того, что имеем, чтобы дать понять нашим собеседникам, что уж нам-то известно нечто лучшее. Однако мы самым жалким образом друг друга обманываем, находясь в одном и том же положении.

Это полузнание мешает нам наслаждаться тем хорошим, что у нас действительно есть, а наше желание получить всё и сразу не даёт нам увидеть тех успехов, которые мы потихоньку делаем. Мы — в положении людей, которые хотят есть, но отказываются от вкусной еды, надеясь на предполагаемый роскошный пир, на который их пригласят — или не пригласят — когда-то позже. Мы мастерски подменяем надежду на завтра воспоминанием о прошлом, и давайте посмотрим, правы ли мы, говоря по любому поводу: «А чего ещё ожидать от этой страны!»

Учитывая вышеизложенное, можно понять характер дона Такого-то, этого спесивого юнца, всё образование которого сводится к тем начаткам латыни, которые ему хотели преподать, но которые он не пожелал изучить; юнца, путешествия которого не простирались дальше Карабанчеля; юнца, читающего лишь в глазах своих подружек, которых явно нельзя назвать философическими сочинениями. Одним словом, юнца, вся эрудиция которого ограничивается лишь тем, что знает он сам; юнца, для которого человечество представлено лишь его приятелями такого же пошиба, как и он, мир — бульваром Прадо, заканчиваясь за пределами его страны. Вот этого характерного представителя значительной части нашей молодёжи, презирающей свою страну, я навестил недавно.

Я встретил его в безобразно обставленной и ещё хуже убранной комнате, похожей на холостяцкую. Его мебель и его одежда, повсюду разбросанная, находились в ужасающем беспорядке, которого он, увидев меня, должен был устыдиться.

— Это не комната, а свинарник, — сказал мне он. — А чего вы хотите? В этой стране… — И он был очень доволен тем оправданием, которое нашёл для своей природной неряшливости.

Он настоял на том, чтобы я остался с ним завтракать, и я не смог сопротивляться его настойчивости. Дурная и дурно сервированная еда непременно требовала какой-нибудь новой отговорки, и вскоре он заявил:

— Дружище, в этой стране никого невозможно накормить завтраком; приходится ограничиваться обычными блюдами и горячим шоколадом.

«Боже мой! — подумал я. — Когда в этой стране у человека есть хороший повар и достаточно слуг, способных изысканно сервировать стол, в ней можно позавтракать превосходным бифштексом со всем, что подобает завтраку а-ля фуршет, а те, кто в Париже снимают за бесценок меблированную комнату или, как мой приятель дон Такой-то, жалкий номер в гостинице, — те не едят на завтрак индеек, фаршированных трюфелями, и не запивают их шампанским».

Мой приятель Такой-то — человек назойливый (а такие есть во всех странах), и он меня уговорил провести с ним весь день. И я, уже начав изучать эту машину, как паталогоанатом изучает труп, сразу же согласился.

Дон Такой-то, несмотря на свою явную бесполезность, пытается найти для себя какую-нибудь должность, и потому мне пришлось таскаться за ним по разным министерствам. Из двух должностей, на которые он рассчитывал, одну отдали другому кандидату, у которого было больше связей.

— Это же Испания, чего вы хотите! — сказал мне он, сообщив о своём несчастье.

— Ну конечно, — ответил я, подтрунивая над тем, что казалось ему несправедливым, — потому что ни во Франции, ни в Англии нет интриг. Можете быть уверены, что там все — сплошь святые, лишённые человеческих слабостей.

Другое место, на которое он претендовал, отдали человеку поумнее него.

— Этот же Испания! — повторил он.

«Да, потому что в других странах раздают должности дуракам», — подумал я.

После этого он повёл меня в книжный магазин, предварительно признавшись, что издал книжонку, вдохновившись дурным примером. Он спросил, сколько экземпляров его выдающегося сочинения продано, и продавец ответил:

— Ни одного.

— Вот видите, Фигаро? — сказал он мне. — Видите? В этой стране невозможно писать. В Испании ничего не покупают; мы прозябаем в невежестве. В Париже я бы уже продал десять изданий.

— Конечно, — ответил ему я, — потому что такие люди, как вы, в Париже продают свои книги.

Да уж, в Париже нет ни плохих книг, которые никто не читает, ни глупых авторов, которые умирают с голоду.

— Не стройте иллюзий, — продолжал он. — В этой стране никто ничего не читает.

«А вы-то сами, дон Такой-то! Вы на это жалуетесь, но вы-то что читаете? — мог бы спросить его я. — Все мы жалуемся, что никто ничего не читает, но сами ничего не читаем».

— А вы читаете газеты? — тем не менее, спросил его я.

— Конечно же, нет! В этой стране нет журналистики! Почитайте-ка этот «Журнал дебатов», эту «Таймс»!

Стоит заметить, что дон Такой-то не знает ни французского, ни английского. А что до газет, то они всё-таки есть, хорошие или плохие, а много лет назад их у нас не было.

Мы прошли мимо строящегося здания из числа тех, что постоянно делают эту страну всё краше, и он воскликнул:

— Какая грязища! В этой стране нет полиции.

Да уж, когда в Париже сносят и перестраивают дома, от них не бывает пыли.

По своей неуклюжести он наступил ногой в лужу.

— В Испании не умеют наводить порядок! — воскликнул он.

Ну да, за границей нет грязи.

Зашла речь об одной краже.

— О! Страна воров! — в негодовании возопил он.

Да, потому что в Лондоне не крадут — в Лондоне, где посреди белого… туманного дня бандиты на улице нападают на прохожих.

Нищий попросил у нас милостыню.

— В этой стране нет ничего, кроме нищеты! — в ужасе закричал он.

Ну да, потому что за границей нет бедолаг, влачащих жалкое существование.

Мы пошли в театр, и вот, пожалуйста:

— Жуткий театр! — с пренебрежением отозвался мой дон Такой-то, хотя никаких других театров он никогда не видел. — Ну и страна! Здесь нет театров!

Мы проходили мимо кафе.

— Не будем входить. В этой стране такие кафе! — закричал он.

Речь зашла о путешествиях.

— Избави Бог! В Испании невозможно путешествовать! Что за постоялые дворы! Что за дороги!

Продолжение следует
olga

Главный вирус — это человек

Отвечая на вопрос о причинах коронавируса, врач Александр Мясников сказал:

«Посмотрите, что мы делаем с природой, с окружающей средой, как засоряем Землю. Планета имеет право защищаться. Возможно, нынешняя эпидемия, которая сократит население Земли, — это ответ природы на её истребление человеком».

Версия столь же мистическая, сколь и строго научная. Молодец, Мясников, правильно сказал (тем более что он — не кликуша, а врач с большим практическим опытом).

Главный вирус на планете Земля — это человек. Когда я вижу так называемых «охотников», мерзких жирных ментов в новеньком камуфляже, я жалею, что у меня нет ружья, чтобы пристрелить их самих. Я бы с удовольствием села в тюрьму и даже отказалась бы от услуг адвоката.

Но что это изменит? Людям бесполезно говорить, что нельзя засирать лес своим хламом, что нельзя убивать животных не от голода, а от безделья, что не нужно покупать ненужных вещей, потому что это стимулирует развитие бессмысленного производства и рост свалок (на которые потому почему-то жалуются те же идиоты-шопоголики).

Бесполезно. Человеческая скотина, этот побочный и явно неудачный продукт эволюции, глуха к доводам даже самого элементарного разума.

И поэтому природа даёт ответный матч-реванш.

Беда в том, что выжившие не сделают абсолютно никаких выводов и продолжат засирание природы с утроенной силой.
olga

Странствие семейки идиотов, волшебный чемодан, вонючие прокладки и радужные перспективы на пиздец

XVIII

Спецавтобус довёз Ассоль, в компании сотни других миграционных «туристов», до ближайшего к российской границе казахстанского города, где этим бедолагам, за определённую мзду, ставили нужные визы. Доходный бизнес был налажен отлично, но наплыв страждущих был столь огромным, что очередь, в накопителе, растянулась на долгие часы.

Сначала Ассоль сидела, потом стала бесцельно слоняться по накопителю, потом с ней познакомились какие-то девчонки, угостили её пивом… Потом Ассоль уснула. Потом её разбудил казахский пограничник и сказал: «Давай, поднимайся, ваши уже уезжают. Бери документы и дуй к паспортному контролю». (Казах был сыном СССР и потому отлично владел советским сленгом.)

Документов не было. Не было и сумочки с деньгами. Не было ничего.

— А как же… — выдавила из себя Ассоль, борясь с дурнотой.

— Обчистили? — равнодушно спросил казах. — Клофелин? Это здесь сплошь и рядом. Не надо было пить с посторонними.

— А как же дальше?

— Дальше нужно покинуть иностранное государство.

Пограничник взял её за руку и лично перевёл через КПП на российскую сторону.

Ассоль, ещё ничего не соображавшая, не сопротивлялась.

Пограничник слегка подтолкнул её в задницу, в сторону великой России, и величаво удалился.

Юная Кошёлкина отползла к краю дороги и там, несмотря на грохот проезжающих грузовиков, сладко заснула в пыли, в облаках чада.

Ей снилось увитое цветами ложе любви и обнажённый принц Гарри, осыпавший её нежными поцелуями.

XIX

Проснулась Ассоль от пинка. Перед ней стоял рыжий мужчина. Но, хотя он и был рыжим, на принца Гарри он совсем не походил.

— Ну и чего мы здесь валяемся? — насмешливо спросил он.

Ассоль собрала в кучку оставшиеся мозги и более или менее восстановила канву событий.

— Ой-ё… — застонала она. — Да у меня же отобрали деньги и документы…

— А тебе куда?

— В Нью-таун.

— Чего?

— В Нижний Новгород.

— Тю… — присвистнул мужик. — Далеко уехала.

— Там меня папа ждёт… — затряслась и заплакала она. — Довезите, пожалуйста, дяденька. И позвонить, пожалуйста, дайте. (В этих трагических обстоятельствах Ассоль охватил приступ вежливости.)

— Позвонить дать не могу, телефон в сортире нечаянно утопил. А довезти могу — но не до Нижнего, конечно, а до трассы, дальше мне в другую сторону.

Ассоль долго пыталась попасть ногой на ступеньку трейлера, так что водитель, потеряв терпение, поднял её за подмышки и швырнул в кабину.

В следующий раз Ассоль снова очнулась от пинка в задницу. Рыжий мужик ловким движением сбросил её на обочину.

Голова трещала. В низу живота ныло. Собрать мозги в кучку не получалось. В кабину к рыжему водителю влезал его напарник.

— А это кто такая? — спросил он, взглянув на распростёртое у дороги тельце.

— А хрен её знает, — равнодушно ответил рыжий. — Теперь, наверное, плечевой будет.

И, выпустив огромное облако вонючего дыма, трейлер покатил по своему маршруту.

XX

До Нижнего Ассоль всё-таки добралась. Ну да, в качестве плечевой, как и было предсказано её первым мужчиной. Один из водил, сжалившись, всё-таки дал ей телефон, чтобы позвонить папе, но она не помнила его номера: он остался в памяти украденного мобильника.

Добравшись, наконец, до Арсмтронга, она с удивлением обнаружила, что никакого Армстронга здесь уже нет. Есть магазин «Охота и рыбалка», а Армстронга нет. Но Ассоль продолжала нести околесицу, в которой принц Гарри мешался с папой, Наиля Аскер-Заде — с Меган Маркл, а злая бабка — со жмотиной тётей Ниной.

Её бесцеремонно выпроводили за дверь. Общежития Армстронга тоже не было. Общежитие было, но оно теперь стало хостелом для гастарбайтеров.

— Ну, папа, ты и козёл, — выругалась Ассоль и уже привычно стала искать большую трассу.

Продолжение следует
olga

Странствие семейки идиотов, волшебный чемодан, вонючие прокладки и радужные перспективы на пиздец

VII.

Полиция подоспела немедленно — по такому-то делу! — заковала преступников в наручники и бросила их в местный обезьянник. Напрасно истерила и сучила тощими ножками Ассоль, напрасно Ричард манил уголками простаковских пятёрок стражей законности — всё было напрасно, потому что раскрытие сети наркобаронов, пусть и в виде этих двух кишлачных чучел, сулило большое повышение, тогда как спалиться на копеечной взятке, упустив столь крупных преступников, — это было чревато судом и запретом на столь питательную профессию. Неравноценно.

— Завтра к вам приведут следователей, а пока ночуйте, — сказали Кошёлкиным. — Отдыхайте.

Отдыхать здесь было трудно. Во-первых, запах — хуже, чем от террористического чемодана, обмоченного кобелями. Во-вторых, контингент… о, лучше не говорить. И Ричард не нашёл ничего лучшего, как поднять настроение своей дочурке.

— Ты у меня красавица, — сказал он. — Принцесса.

Что ж, всякому ворону его воронёнок кажется красавцем, известное дело.

Принцесса имела тощую и нескладную глистообразную фигуру, тонкие сальные патлы мышиного цвета («это мой натуральный цвет», как известно), водянистые глаза навыкате и длинную невыразительную физиономию, усеянную многочисленными прыщами.

Но для папаши она была, несомненно, принцессой.

— Конечно, принцесса, — убеждённо сказала Ассоль. — Я была уверена, что принц Гарри на мне женится, но его заставили жениться на этой уродине Маркл.

Ричард представил себе жену принца Гарри и мысленно облизнулся. Уж конечно, будь Ассоль не его дочерью, а чужой девицей, он вдул бы не в неё, а в эту яркую, зажигательную смуглянку.

Но мало ли кто мечтает вдуть в Меган Маркл! Мало ли кто мастурбирует на принца Гарри! А Ассоль, судя по количеству её прыщей, этим делом явно злоупотребляла.

Но Меган Маркл, к сожалению, не знала о существовании Кошёлкина, хотя он и Ричард, имя самое подходящее. А принц Гарри, увы, не догадывался о существовании Ассоли Кошёлкиной. В противном случае они давно бы побросали своих супругов, и Ричард бы вдувал Меган на королевских простынях, а Ассоль, тоже на королевских простынях, баловалась бы со штучкой принца.

— Она же старая, — продолжала развивать свою мысль Ассоль. — Он её скоро бросит, разыщет меня, и мы поженимся.

— Безусловно, — убеждённо сказал Ричард, и отец с дочерью, обняв друг друга, забылись на вонючей шконке, пытаясь не вдыхать эти, отнюдь не королевские, ароматы.

Продолжение следует
olga

Шахназаровщина

Ловкач Шахназаров, годами снимая новую «Анну Каренину» (Боже мой, ну сколько можно!), обладал, чувствуется, просто чудовищным бюджетом, который было невозможно распилить, даже при умении, за много лет. Были пошиты красивые исторические костюмы, сооружены гигантские декорации, в том числе и в китайском стиле. Посему в китайском? — спросите вы. Потому что сценаристам, для освоения чудовищного бюджета, пришла в голову «гениальная» мысль подрастить Серёжу, сына Карениной, и сделать его военным врачом времён русско-японской войны. Вот, дурак Толстой не догадался, а Шахназаров такой умный, что написал продолжение. Собственно, непонятно, почему он остановился лишь на русско-японской, а не замахнулся на вторую мировую. Например, внука этого Серёжи можно было бы поместить в антураж Хиросимы после бомбардировки, чтобы он, умирая в страшных муках, вспоминал бы историю прабабушки Анютки, которую переехал поезд. Замахиваться так замахиваться, правда же?

Что можно сказать о художественной ценности этой, с позволнения сказать, киноэпопеи?

Во-первых, язык. Любимое выраженение всех без исключения героев этой шахназаровщины — «в этой ситуации». Излишне говорить о том, что это паразитическое выражение возникло и распространилось лишь в начале двадцать первого века.

Во-вторых, национальный состав артистов и соответствующие манеры. Чувствуется, таинственный спонсор этого киношедевра, пожелавший остаться неизвестным, поставил Шахназарову одно условие: «Карик, не скупись в расходах, швыряй деньги налево и направо, снимай хоть в Китае, хоть в Антарктиде, хоть в космосе, но не забудь одного: все артисты должны быть нашими людьми!» — «Помилуйте, — сказал, наверное, Шахназаров. — Да откуда же я их наберу в таком количестве! Они теперь уже все в Америке и в Израиле!» — «Ищи, Карик, ищи».

И Карик нашёл. Во-первых, конечно, Лизу Боярскую, куда же без неё? Она бы, конечно, отлично смотрелась в экранизации чеховского рассказа «Тина», но покажите мне такую еврейку, которая, с её невозможными манерами, не хотела бы сыграть русскую аристократку? И Лиза сыграла. Все остальные — тоже. Даже старые дамы на балу, эпизодические персонажи — и те как с Привоза. Помилуйте, но это всё-таки не «Ликвидация»! Кстати, вспоминается рассказ покойной Татьяны Лиозновой, поручившей своим помощникам подобрать актёров-статистов на роли охранников в Гестапо. Увидев этих курчавых и носатых молодцев, подобранных для неё каким-нибудь Ефимом Зиновьевичем, Лиознова всплеснула руками, и этих «гестаповцев» пришлось заменить статистами из Прибалтики. Ефим Зиновьевич, наверное, обиделся.

В общем, пожелаем плодовитому режиссёру Шахназарову новых, так сказать, творческих успехов и новых спонсоров с открытыми банковскими счетами, по которым не нужно отчитываться.
olga

Dios castiga sin palo ni piedra

Умер великий Чуркин.

Боже мой, какая невосполнимая утрата!

«Он защищал интересы России».

Разуйте глаза: он защищал интересы группы разбойников в дорогих костюмах, нанявших его для защиты своих хищнических интересов, и ничего более.

При этом Чуркин производил впечатление неглупого человека, прекрасно осознававшего свою постыдную роль, но пытавшегося, как говорится, сделать из дерьма конфетку. Он был улыбчив, жовиален и в дискуссиях об аннексии Крыма или об оккупации восточной Украины пользовался таким весёленьким, но неказистым аргументом, как «сам дурак». «Вы аннексировали Крым». — «А вы сжигали напалмом Вьетнам. Сами дураки». И всё это — с приятной улыбочкой на пухлом, розовом, кругленьком лице хорошо живущего, во всех смыслах, человека, который аж с 1977 года, начала своей карьеры, аккуратно колебался вместе с линией партией и всегда был на плаву.

И тут, ахти, какое несчастье: скончался на боевом посту, сломленный непосильным грузом ответственности защиты интересов вышеупомянутой группы.

«Во всём виноваты вы, дипломаты», — сказал, как мы помним, высокопоставленный германский офицер Штирлицу, прикидывавшемуся дипломатом.

Ну, это, конечно, сильное преувеличение: во всем виноваты те, кто заказывают музыку. Ну а те, кто её исполняют, несут свою долю ответственности за её вариации и фиоритуры. А поскольку Бог не терпит лжи, Он начинает с уничтожения именно этого племени лжецов, добровольно, за хорошие коврижки, сделавших ложь своей профессией. И вот начался дипломатоцид: кого-то настигла пуля героического фанатика, а у кого-то сердце (оно же не резиновое, правда?) не вынесло объёма аккумулированной в нём лжи.

Что ж, Бог — не Тимошка, и, как говорят испанцы, «Dios castiga sin palo ni piedra».

Однако стране тотального атеизма, сделавшей своей религией ложь и лицемерие, этого, похоже, не понять.
olga

Хосе Антонио Примо де Ривера. Время карликов ("La hora de los enanos"). Перевод мой

Милосердный Господь упокоил его в селениях праведных. Претерпев мучения, он обрёл вечный покой. Он сделал так много, что Бог его пощадил, избавив от вида нынешнего балагана!

Теперь всё у нас кипит и бурлит — но словно в куче копошащихся червяков. Как если бы ничего не произошло. Всё те же люди, всё то же пустословие, всё те же ужимки и гримасы. И всё такое ничтожное! С одной стороны — огромный труд, шесть лет трудов во имя порядка, мира и благополучия, в интересах труда и культуры, ради достоинства и счастья. И, с другой — всё те же стародавние замшелые формулы, всё та же мелкотравчатая замшелая риторика, всё то же убогое краснобайство крючкотворов, которые и законов-то не знают.

И всё те же политики, намозолившие всем глаза. Всем им — глубоко за шестьдесят. Все они правят едва ли не десятилетиями, едва ли не срослись со своими креслами. И почти никто из них ни на что не годен. Никто из них ничего не сделал, однако это их не вразумило. Они полагают, что, ненадолго лишившись власти (а отлучение от власти они выдают за политические преследования!), они получили индульгенцию, оправдывающую их прежнюю никчемность.

Здесь же — и нелепые интеллигенты, напичканные снобизмом — разорившиеся потомки тех всезнаек, которые когда-то отрицали вращение Земли, не соглашались с тем, что она круглая, и не верили в то, что можно строить железные дороги. Почему? — Потому что это шло вразрез с их закостенелым догматизмом. Эх, бедолаги! Да и как им, через их-то очки с толстыми линзами, увидеть божественный свет, хотя бы его слабый отблеск? Они полагают, что всё, не вмещающееся в их убогие черепа, просто не может существовать! Однако при этом они ещё посмеиваются, с видом превосходства!

Здесь же — и патентованные сплетники, отравившие себя кофеином и никотином, и снобы, и трусы, всегда поспешающие притулиться к тому, у кого сейчас больше власти. (А ведь иные из них — кто бы мог подумать! — потомки тех, кто скорее позволил бы переломить себе хребет, чем его согнуть…)

И они все — такие: собранные с миру по нитке, пустые, ничтожные, визгливые, упивающиеся своей убогой никчемностью. Все они говорят одновременно, перебивая друг друга. Они не делали ничего — только разбазаривали казну. Военные победы, одержанные под началом их вождя, — чистая случайность, удача. Или ложь пропаганды.

Зато наше правительство, продержавшееся шесть лет, не было правительством интеллигентов («интеллигенция» — отличное слово, чтобы дурить простофиль!). Оно правило для Испании, правило по-испански, правило для испанцев, а не в угоду дюжине избранных, и предпочитало не соблюдать лицемерную торжественность, чем доводить её до абсурда, как это принято у вас.

Однако карлики одолели великана. Они повязали его по рукам и ногам, повалили на землю и замучили, исколов его булавками. И он — добрый, чувствительный, простодушный, не привыкший бороться с ничтожествами и слишком человечный, как ребёнок, привыкший радоваться и страдать, как ребёнок, — он всё-таки склонил свою голову и больше уже не может её поднять.

Сейчас время карликов. И как же они мстят за то, что ещё недавно на них не обращали никакого внимания! Как они суетятся, пускают слюни, с каким бессовестным наслаждением упиваются своей жалкой радостью! «Надо это всё уничтожить! Пусть от них не останется и камня на камне!» — бормочут карлики, а самые убогие из них — снобы — иронически ухмыляются.

Но и великан улыбается. Однако его улыбка — светлая, потому что сам он — простодушен и стоек. А мы, как и он когда-то, страдаем от несправедливости. Правда, он уже стяжал свою награду в селениях праведных, в царстве вечного покоя. Его уже ничто не обеспокоит, потому что там, наверху, великое уже отделено от ничтожного. Пройдут годы, опадёт эта пена, и все эти ничтожные людишки — адвокатики, политиканчики, писателишки, вертопрахи — исчезнут в водовороте времён. Ну и кто о них тогда вспомнит? А вот его образ — образ его чистоты и стойкости — переживёт века — величественный и безмятежный, в сиянии славы и мученичества.


Источник:
ABC, 16 марта 1931 года.
olga

Когда остынут кирпичи

Почему в России невозможна политическая жизнь (причём, подчеркну особо, в любых условиях, даже и в совершенно благоприятных)? Думаю, это очень неплохо сформулировал Сергей Шнуров в двух последних строках этих двух четверостиший:

Останкино сгорело быстро,
А утонуть бы не смогло,
Горели замки, что на Истре,
Горели медленно, назло.

И Храм Спасителя, и бани,
Хачи сгорели, москвичи,
А дома ждали россияне,
Когда остынут кирпичи.


В России, при любом строе, существует только одна политическая идея — ожидание, когда остынут кирпичи любого, всё равно какого, разорённого строя: чтобы потом утащить их к себе на подворье и выстроить из них хлев или сортир. Да, но только когда остынут, чтобы не обжечься.

А самодержавие ли свалили, советскую ли власть, какую другую… Какая разница-то, а? Пусть оно всё сгорит синим пламенем, а мы потом подберём остывшие кирпичи.

Вот вам и вся «национальная идея».

P.S. Да, но при этом те же, кто эти кирпичи растащили, будут, попёрдывая в своих сортирах из остывших кирпичей, охать и ахать: «Ах, какую страну разорили!»
olga

Колоссальная разница

Смотрит и ждет упрямая толпа,
Смейся, пляши, рискуй!
Смотрит и ждет упрямая толпа,
Чтобы упал плясун.

(Валерий Леонтьев)


Мне уже приходилось говорить, что любимые забавы современного российского обывателя (в том числе и сетевого, конечно) таковы:

1) Зырить и подглядывать;
2) потреблять халявное, ничего не производя самому.

К этим трём свойствам можно, я думаю, прибавить и третье:

3) искренне радоваться неудачам и оплошностям творческих людей: когда канатный плясун ловок, он человека глазеющего, как правило, не впечатляет. Но вот если он, наоборот, падает с умело испорченного конкурентами каната, — то это приводит публику в неописуемый восторг: «Смотрите! Смотрите! Вот, наконец, и он оказался на земле, по которой ползаем все мы! Палец вниз, палец вниз!»

«Врёте, подлецы: он мал и мерзок — не так, как вы — иначе» (Пушкин).

И в этом «иначе» — колоссальная разница.