Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

olga

Пио Бароха. Таков уж мир (Роман). Перевод мой

XVI
Шимпанзе и гориллы


— А как насчёт общественной жизни? Существует ли она у богатых людей в Испании?

— Очень скудная. Тут каждый из нас варится в собственном соку. А в Андалусии — ещё больше. Вот потому-то мы такие измождённые. Человек, равнодушный к корриде и вину, обречён. Что до женщин, то их предназначение — сидеть дома. Полагаю, вы уже были в гостях у моих кузин, которые приходятся кузинами и Хуану?

— Да.

— Так вот они живут так же, как большинство женщин из здешнего хорошего общества: они ничего не делают, ничем не занимаются.

— Наверное, что-то они всё-таки делают…

— Ровным счётом ничего.

— По крайней мере, они, наверное, читают романы.

— Как же!

— Ну и что тогда могут представлять собой эти женщины?

— В умственном или нравственном смысле — абсолютно ничего. Женская индивидуальность — это продукт северных стран, Англии, Норвегии, России… Здесь же, на юге, вы обнаружите в женщине биологическую индивидуальность, характер, темперамент — и ничего больше. Это католицизм убедил женщин в том, что они — низшие существа. Все семитские секты всегда смотрели на женщину как на похотливое и опасное животное.

— Но она, наверное, ужасна — жизнь этих барышень, которые ничего не делают, не читают и ничем не занимаются.

— Конечно: это жизнь, наполненная завистью, досадой и тоской; жизнь, когда душевные язвы прикрываются слоем мистической пудры, которую им дают в исповедальнях. Эти мои кузины, пока общество не пошлёт им какого-нибудь аристократика с хорошей рентой, чтобы выйти за него замуж, считают себя оскорблёнными. Так они и живут — в дремоте, как удавы, переваривающие сытную добычу: рассуждая о сынке маркиза или графа, о своих подружках, дочках генерала…

— И больше всего в этом виноваты мужчины.

— Конечно! Испанцы считают женщин врагами, с которыми не ведётся боевых действий, — врагами, которых можно украсть и отдать на разграбление. А испанки считают мужчин врагами, ведущими боевые действия и с которыми можно договориться.

— Нечего и говорить, что при таком соотношении женщины всегда проигрывают.

— Покуда не будет заключён тот аморальный договор, который называется браком, — несомненно.

— А почему вы называете его аморальным? Аморально то, что не все женщины выходят замуж. Мне кажется, что семья служащего из Севильи и семья служащего из Парижа — это два диаметрально противоположных типа семьи. Француз предоставляет своей жене бороться за существование; женщине приходится переносить последствия и опасности своей свободы. Однако эта борьба, если она не убивает, укрепляет. Испанец же, наоборот, оберегает женщину от уличных битв, держит её дома взаперти, и это заточение поневоле делает женщину трусливой.

— Вы так думаете? А вот я вижу, что во всех домах, где я бываю, командует именно женщина.

— Значит, здешние мужчины в кругу семьи становятся добрыми?

— Как правило, да. Испанец, в эту эпоху демократии, — покорное домашнее животное. Может, он и всегда был таким, но по ошибке его изображали грозным и свирепым. Он занимается домом и детьми: он отличный отец семейства и вполне сносный муженёк.

— Думаю, что это не так, потому что этот портрет совсем не похож на моего мужа.

— Дело в том, что Хуан — человек высокой школы. Среди окружающих глупцов он выделяется так же, как стройный человек — среди горбунов.

— Так, значит, для вас современная Испания — это мелкотравчатая, пошлая страна?

— Абсолютно. Единственное, что делает нас немного приличными — это зависть. В Мадриде, например, завидуют страстно, и потому тамошняя жизнь более занимательна. Там много приезжих, новоприбывших, устремляющихся на поиски лёгкой добычи; тамошняя жизнь нестабильнее, а борьба за существование — сильнее. Уж не помню, какой современный философ сказал, что если бы взаимная любовь к ближним стала всеобщей, то человечество почувствовало бы себя таким нелепым и таким противным, что люди стали бы с восторгом вспоминать те времена, когда в мире царили эгоизм и зависть. И вот такие времена царят сейчас в Мадриде, где люди, а особенно буржуа, ненавидят друг друга от всего сердца. И в один прекрасный день мы получим телеграмму с сообщением, что в Мадриде распространился каннибализм и что люди на улицах яростно кусают друг друга.

— Вы преувеличиваете: не думаю, чтобы в Мадриде люди завидовали бы друг другу больше, чем в других городах.

— А мне мадридская жизнь представляется именно такой.

— Наверное, потому, что там она более деятельная, чем здесь.

— Не обольщайтесь; здешние люди не так уж ленивы, какими кажутся, нет. Да и сам андалусиец вам скажет: «Мы тут немного бездельники с большим воображением, мы очень беспечны». Но вы им не верьте; это ложь. Они совсем другие: они работают, они всё время в движении, они расчётливы и, к тому же, начисто лишены воображения.

— Вы так думаете?

— Уверяю вас: у них нет ни капли воображения. Здесь принято считать, что андалусийцы — люди с большим воображением, потому что они унаследовали его от арабов. Ерунда! Доказано, что в мире нет другого такого народа, который был бы настолько лишён воображения, как арабы. Нет ни одной сказки «Тысячи и одной ночи», которая не была бы откуда-нибудь позаимствована, и ни одной фразы из Корана, которая не была бы плохим переводом какой-нибудь другой. Я начал читать эту книгу в переводе на английский, и оказалось, что это самая тягостная и скучная вещь, которую только можно себе вообразить.

— Так значит, если вам верить, у испанцев мало воображения.

— Как и у всех южан. Другой антрополог, оппонент Итурриоса, обнаружил, по его словам, подлинную классификацию людей. По его мнению, в Европе существуют только две касты — альпийцы, которые происходят от горилл, и средиземноморцы, ведущие происхождение от шимпанзе.

— Так, значит, со сцены исчезли иберы и семиты, и вместо них появились гориллы и шимпанзе, скрывавшиеся за кулисами?

— Так и эта классификация вам тоже не нравится? — спросил меня Арселу. — Тогда, выходит, вам невозможно угодить.

— Нет, она мне очень нравится. Просто я не знаю, к какой категории мне отнести себя.

— Вы — горилла, можете не сомневаться.

— А вы?

— А я — шимпанзе, но с несколькими каплями крови гориллы. В Испании гориллизм пошёл на спад. Похоже, что в Сантандере, Астурии и Каталонии ещё осталось несколько очагов обитания горилл, людей-монголоидов, но таких очагов совсем немного.

— И каковы же их особенности — тех и других?

— Возвышенная горилла идеалистична, а шимпанзе всегда реалистичны, у них сложная физиология. Разумеется, эта классификация произвольна; можно сказать, что мы, южане, то есть шимпанзе, более физиологичны.

— Да, но главная идея состоит не в этом.

— Конечно, нет, но главная идея мне не кажется точной. Вы не читали стихов арабских поэтов и провансальских трубадуров?

— Нет.

— Это самая скучная вещь, которую только можно себе представить. Однако в своей газете я написал статью, утверждая, что это самое прекрасное из всего, что было когда-либо написано.

— Из чувства противоречия?

— Это должно было понравиться моим читателям. К тому же у каждого есть свои готовые фразы, и куда проще их повторять, чем ломать голову, пытаясь родить какую-нибудь мысль и точно её выразить. В духовном смысле южане именно таковы: пустые, жестикулирующие, восторженные с виду и холодные внутри. Они похожи на дворец Сан-Тельмо*: одна только форма и полное отсутствие воображения.

— Но разве воображение не бывает разным?

— Да, разумеется: есть воображение умственное, есть — эмоциональное (именно таково воображение возвышенных горилл в духе Диккенса), а есть воображение словесное, то есть воображение благородных шимпанзе в духе Лукана* и Гонгоры — фразы, эпитеты…

— Но это свидетельствует о таланте.

— Ну да, разумеется! Об особом таланте. Но теперь, в народе, этот талант — талант унаследованный, из общего наследия, как выражаемся мы, газетчики. Все эти шуточки, которые вы тут слышите, — это плод того, что переходит из поколения в поколение. Возможно, что Траян, который был уроженцем Италики*, то есть потомком шимпанзе, уже произносил те прибаутки, которые можно услышать в Севилье. Макс Мюллер* проследил историю притчи о молочнице от Ла Фонтена до индийских мифотворцев и обнаружил её в четырнадцати или пятнадцати вариантах. Если поискать происхождение этих андалусийских шуточек, то наверняка обнаружится, что они тут были в ходу ещё до нашей эры.

— Видно, что и вы тоже — в большой степени шимпанзе. Вам ничего не стоит преувеличивать…

— А, ну естественно… Кроме того, обратите внимание, что все эти андалусийские шуточки совершенно механистичны. В Лондоне я начал составлять классификацию андалусийских шуток, а потом разработал систему, по которой их можно создавать. Если я найду классификацию, то вам её покажу. Система была довольно сложной: я её назвал «Фразеоген* Арселу». Я переговорил с несколькими испанскими приятелями, чтобы перевести её на промышленную основу, но эти люди — чистой воды шимпанзе, и потому они поняли, что с моей системой только потеряешь деньги.

— Что, ещё одно разочарование?

— Да, вы правы: ещё одно разочарование.

— Ну хорошо. Но тогда мне приходит в голову одно сомнение. Как вы тогда свяжете отсутствие воображения, которое вы приписываете арабам, с Альамброй*, которую считают одной из самых фантастических в мире вещей?

— Потому что это заблуждение. Альамбра — это самое полное воплощение философии шимпанзе. Этот зал — чтобы купаться, другой — чтобы вытираться, тот, подальше, — чтобы почёсываться и загорать. Какое же тут воображение? Ровным счётом никакого.

— А Хиральда*? Она тоже вам не нравится?

— По сути, тоже. Конечно, это красивая башня, разумеется. Но как произведение искусства она ничего не говорит. Это продукт чрезмерного материализма шимпанзе.

— Вот я не понимаю, как это сначала вы приписываете южным шимпанзе непомерный материализм, а потом ставите им в вину неспособность к практическому, материальному.

— И вам это кажется противоречием?

— Да.

— Ну а мне кажется, что противоречие может существовать в действительности. Существует бесчисленное множество сочетаний и случайностей в событиях, которые никак не представлены в языке, или, иначе говоря, не имеют человеческой меры. Наши представления — они словно государства с плохо определёнными границами. Кроме того, у них нет точного соответствия вещам. И вот посреди этой территории, которая представляется нам принадлежащей материализму, мы обнаруживаем этот массив идеализма. Может, это и абсурд, но это именно так. Всё пронизано противоречиями. Вот и испанский шимпанзе противоречив. Он мало практичен в материальном, но зато чрезмерно практичен в собственной жизни, он очень санчопансов в индивидуальном, но зато очень донкихотов в коллективном — вероятно потому, что считает коллективное очень далёким.

— Больно уж мудрёный вы человек, дружище Арселу, — говорю ему я.

— Наверное, я вам уже надоел своим педантизмом.

— Нет-нет, ничего подобного.

И Арселу продолжает безостановочно говорить, постоянно фантазируя.

Продолжение следует
olga

Обходчица (Повесть)

IX.

Мария проснулась от сильного шума дождя. Мгновенно соскочив с кровати, она собрала все вёдра, кастрюли и даже чашки, чтобы выставить их за порог и набрать воды, какой бы она ни была.

Открыв дверь, она столкнулась лицом к лицу с человеком, одетым в длинное чёрное пальто.

— Вы кто? — спросила Мария со страхом и надеждой.

— Войти можно? — спросил её человек удивительно мягким тоном.

— Конечно, — ответила Мария.

Человек вошёл в будку, снял пальто, повесил его на стул.

— Я сейчас разожгу печь, согреетесь, — сказала Мария.

— Спасибо, но только у вас угля уже нет.

Мария заглянула в ящик и увидела в нём только щепоть угольной пыли.

— Верно, — согласилась она.

— Ничего страшного, — ответил человек и добавил: — Я скоро уйду.

А потом поправил себя:

— Мы скоро уйдём.

— Куда? — спросила Мария. — Одни же овраги кругом.

Человек поднял глаза к небу.

— Вертолёт! — хлопнула себя ладонью по лбу Мария. — За нами пришлют вертолёт, да?

Человек молчал.

— А что произошло, вы не знаете? — спросила Мария.

— Последняя битва. Конец всего.

— Как это? Всего живого? И людей?

— Да, ты осталась одна. Эксперимент окончен. Вынужден признать, что он оказался неудачным. Отец говорил мне, что его не стоило и затевать, но я, как все дети, был упрям, теперь признаю свою ошибку. Пойдём, Мария.

— Вы знаете моё имя?

— Я знаю все имена.

— И моей кошки?

— Её зовут Мисюсь.

— Ну тогда я возьму её с собой.

— Не положено.

— Ну тогда я останусь.

Человек подумал и сказал:

— Да ладно уж. Кошки и впрямь лучше людей. Почему бы им тогда не жить в доме, который мой отец изначально приготовил для людей? Бери её с собой, можно.

Мария взяла на руки кошку. Человек надел на себя ещё мокрое чёрное пальто, и они вышли за порог.

Конец
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Да, надо сказать, что пока адмирал Володя перегораживал дощатой стеной половину дома, директриса Нюра наняла алкоголиков из соседней деревни, чтобы снести старый сарай, построенный ещё изначальными хозяевами — братьями, бежавшими в город от коллективизации. В детстве в этом сарае неоднократно бывала вышеупомянутая Клава и говорила, что он был отлично обустроен: в нём находилась печь-буржуйка с запасом дров и стойла для скота. Сарай служил зимним домом для баранов и потому был протяжённым и не менее монументальным, чем сам дом.

И вот всю эту роскошь, с брёвнами в три обхвата, Нюра велела снести вместо того, чтобы переоборудовать просторный, как танцкласс, сарай под персональную дачу. Нюра — она и есть Нюра, что вы хотите. На месте исторического сарая, который мог бы стать гордостью любого этнографического музея, Нюра задумала построить «культурный» домик если не для себя, так для своего сына Серёжи — очень доброго, но сильно ударенного пыльным мешком малого, как это выяснится впоследствии.

«Культурный» домик, едва ли не из опилок, с изначально косыми окнами и скрипучей фанерной дверью, был в мгновение ока покрыт шабашниками наибезобразнейшей крышей из того материала типа рифлёного алюминия, из которого делают склады и ангары. Находиться под этой крышей летом, даже в прохладную погоду, было всё равно, что сидеть под раскалённой сковородкой, но Нюра, глухая к соображениям не только эстетики, но и самого простого практического смысла (и то, и другое — характерная черта соотечественников), была очень довольна этой роскошной постройкой и вскорости, как было сказано, умерла.

И тут на сцену вышла Райка-Долгоносик.

Райка родилась в Воронеже. Воронеж, я считаю, роскошный город — и вполне промышленный, и вполне культурный, и вполне уютный. Словом, как и Казань, — своего рода «маленькая Москва», сочетая её преимущества с отсутствием её недостатков. Родись я в Воронеже, я бы никогда не оставила его ради Москвы. Воронежский университет, думаю, ничем не хуже Московского, потому что любой университет — это самообразование, и ничего больше.

Однако Райка устремилась в Москву, поступила в педвуз и стала искать женихов.

Нет такой женщины, даже самой некрасивой, в которой не было бы хоть чего-то приятного, за что её нельзя было бы не полюбить. Даже нашу Наоми Кэмпбелл когда-то, наверное, любили собутыльники и её последний сожитель, от которого она родила сына по имени, вот вам крест, Викториан. Клаву, с её мордой хорька, когда-то, в незапамятные времена, любил её Коля. Однако полюбить Райку мог бы только тот мужчина, который был бы способен полюбить лишённого крыльев комара, но только в человеческий рост. Да, Райка определённо принадлежала к роду насекомых — как по наружности, так и по характеру, и прозвище «Долгоносик», который дали ей наши мужики, как нельзя лучше отражало и её наружность, и её суть.

Долгоносик — это крайне невзрачное, но при этом крайне вредное насекомое, типа жука с хоботком, питающееся разными частями растений и, как пишут специалисты, способное «полностью лишить вас урожая». Эффект воздействия Райки на всех людей, кто имел несчастье с ней общаться, оказывался аналогичным, хотя своим прозвищем Райка была обязана, конечно, непомерно длинному и хрящеватому носу.

Продолжение главы следует
olga

Манюня и печка

Манюня, как и все старушки (а, несмотря на грацию и живой интерес к жизни, она всё-таки старушка), любит печку. Днём, когда печь протоплена, она забирается на лежанку между печкой и стеной, но зато ночью, часа в три, я её регулярно обнаруживаю непосредственно на чугунной плите, среди чайников. Ну, Манюня, ну и умница — чугун уже остыл, но зато снизу, от кирпичей, идёт приятное тепло, и Манюня прогревает им свой живот.

Манюня отличается необыкновенной живостью ума и логичным мышлением. Если печка долго не топится, она ловко подцепляет когтями дверку, открывает её, влезает внутрь, внимательно исследует золу, вылезает, садится у дров и произносит лаконичное: «Ме». Это значит, что пора топить. Не всякий представитель офисного планктона улавливает связь между дровами и теплом, но Манюня выстраивает логическую цепочку чётко.

Ну и у кого, спрашивается, ай-кью выше — у менеджера среднего звена или у простой деревенской кошки окраса «а ну-ка, найди меня среди палой листвы»?
olga

Кошка Манюня и её характер

Кошка Манюня — женщина до кончиков когтей. Артистична, капризна, обожает показуху. Если на неё смотрят или хотя проходят мимо неё, она начинает показывать себя во всей красе — влезает на деревья, на забор, падает на дорожку и дрыгает от восторга лапами. Неудивительно, что с таким характером она стала такой любимицей моего мужа — дипломированного показушника: если он снимает что-то на видео, то рядом ставит другую видеокамеру, снимающую то, как снимает он сам. Если бы Манюня умела обращаться с техникой, то она, наверное, делала бы то же самое.

Правда, Манюня обладает и другим, противоположным, качеством — склонностью к созерцанию. Нередко она садится на стол, смотрит в окно, за которым не происходит ничего интересного, и о чём-то думает. Реально думает, это заметно по её сосредоточенному взгляду.

Зато в иные моменты ею овладевает безумный активизм. Встав на задние лапы и положив передние лапы на дверь, она безмолвно требует её выпустить, и в её глазах читается такое отчаяние, словно за дверью её ждёт адъютант с ядерным чемоданчиком и от неё, Манюни, зависят судьбы мира. Однако, в отчаянии выбежав на улицу, Манюня широко зевает и ничего не делает. Результат — ничто, процесс — всё, и этим она тоже похожа на моего мужа, которому обязательно нужно куда-то бежать и бесцельно махать руками, имитируя бурную общественную деятельность, хотя общество об этих усилиях совершенно не догадывается и нисколько в них не нуждается.

Однако то, что смешно в человеке, очаровательно в кошке, и потому Манюня, в отличие от двуногих, способна вить из меня верёвки и держать меня при себе в качестве сверхисполнительной горничной.
olga

О кошачьем языке

Точно так же, как я не люблю пустой трёп, немногословны и мои кошки. «Люблю молчунов», — как сказал Штирлиц. Тотоша, если голоден, никогда не клянчит еды, но садится, в виде красивой статуи, около своей миски и сдержанно молчит. Понятное дело, что эта миска вскорости наполняется. В лексиконе Тотоши присутствует только лаконичное и однократное «миу-миу», означающее, в переводе : «Я здесь, привет» и «Всё путём». Кошка Манюня тоже немногословна, но, в экстренных случаях, выражается более развёрнуто, сердитой сложноподчинённой тирадой. Ею она разражается только тогда, когда оказывается под дождём, а потом минут пятнадцать сидит у двери, в душе осуждая тех бессердечных извергов, которым не приходит в голову в данный момент выйти на крыльцо. Влетая в дом, она отряхивается с демонстративным шиком и произносит возмущённую тираду, похожую на сердитое, но сдержанное бормотание. «Ругается матом», как считает мой муж.
olga

Кто в доме хозяин

Танцовщик Николай Цискаридзе остроумно сказал, что в его доме хозяйка — кошка Тяпа, а он только снимает у неё угол. Нет, у себя дома хозяйка я, но состою горничной при своих кошках. А как иначе? — Я же могу приготовить себе еду или хотя бы вскрыть консервную банку — кошки этого не могут. Я спокойно открываю дверь изнутри и снаружи — но толкать дверь «от себя» научился только Тотоша. Привычку кошек справлять свою нужду в снег, даже при наличии чистого лотка, я понять не могу — но к этой привычке нужно снисходить. Поздно вечером, когда уже очень хочется спать, я открываю дверь и взываю противным умилённым голосом: «Тотоша! Тотоша!» — но Тотоша и телом, и делом, и помыслами далёк от тёплого жилья. «Плюнь, у него подкожный жир толщиной в два пальца, а шуба выдерживает арктические морозы», — говорит мне муж, но я всё равно переживаю.

Зато каждую пятницу, когда по утрам, по нечищеной дороге, я иду на далёкий пятачок, куда приезжает автолавка, кошка Манюня неизменно идёт за мной, брезгливо поднимая лапы над кашей из мокрого снега. Её хвост поднят вверх и топорщится, как у енота, что свидетельствует о её страхе перед лесными хищниками или собаками, но Манюня всё равно идёт. Продавщица Татьяна, хозяйка автолавки, умиляется. «Надо же, — говорит. — А ещё говорят, что кошки привязываются в дому, а не к хозяевам, в отличие от собак». — «Ну, будем считать, что это собака в кошачьей шкуре», — отвечаю я, и Манюня от радости падает на спину, на притоптанный снег, и, умильно закатывая глазки, от удовольствия сучит лапами.

Её переполняет радость жизни и благодарность судьбе.
olga

Тотон Мульевич Хрюкин

Кот Тотоша наконец-то оформился как гражданская личность, хоть паспорт ему выдавай. Отныне он Тотон (по мере возмужания) Мульевич (по имени его матери, Мули; отец, как водится, неизвестен) Хрюкин.

Фамилией «Хрюкин» его наделил мой муж, заметив, что во время сна он по-мужицки храпит с особым похрюкиваньем. И эта фамилия подходит к его котовской личности как нельзя лучше, подчёркивая его наружность и характер молодого Собакевича среди ему подобных. Совсем не грациозный, но устойчивый и выносливый, он, в поисках кошек, отмахивает многие километры, но, по всей видимости, так и не найдя в такой сезон свою спутницу жизни, вдоволь отсыпается и отъедается, надеясь дать начало мощному генеалогическому древу господ Хрюкиных с первыми лучами весеннего солнца.
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXIX

— Послушайте, Клара Ивановна, — спросил бывший генерал свою благодетельницу на следующий день. — Вот я тут вспомнил, как мы говорили с этим вашим… Иваном.

Старушка вздохнула.

— Нет, а может, он ещё жив, — попытался успокоить её Кузнецов. — Может, его увезли на секретный объект, он там работает под кодовым именем, и в один прекрасный момент…

Клара Ивановна махнула рукой.

— Да, вот мы с ним говорили про жирафов и свиней… Вы слышали от него эту теорию?

Клара Ивановна кивнула.

— Ну да, жирафы смотрят в небо, потому что у них шея длинная. Возвышенные особы, да… — проворчал Кузнецов. — Но ведь это им дано от природы, правда? Ну так и у нас, свиней, природа такая, и мы, стало быть, не виноваты. У жирафов вон сколько в этой длинной шее позвонков…

— Разочарую вас, друг мой, — ответила ангелическая бабушка. — У всех млекопитающих, включая человека, по семь позвонков. Только у свиней они укороченные, а у жирафов — удлинённые.

— Вот и я говорю, — обрадовался Кузнецов, — это от природы, а против природы не попрёшь.

— Нет, не так, не путайте причину со следствием. Позвонки укорачиваются или удлиняются в процессе эволюции, а эволюцией управляет знаете, что? — Желание. Если человеку достаточно земной пищи — ну, метафорически говоря, желудей, — то он и останется свиньёй, а если он тянется к небесной пище, то мало-помалу вырастает в жирафа. Я знавала и таких людей, которые начинали как свиньи, а выросли в жирафов. Всё возможно верующему, как говорится.

— О, так значит, и для меня не всё потеряно? — возбудился генерал.

— Почему нет? — пожала плечами Клара Ивановна и, заслонив ладонью, как козырьком, глаза, посмотрела в небо.

Старик проследил глазами за её взглядом, но так ничего и не увидел.

Конец
olga

Хозяйственный кот

Кот Тотоша вырос огромным, как бегемот. Его блестящая шерсть на упитанной, но мускулистой фигуре красноречиво свидетельствует о том, что жизнь удалась и что он вытянул в жизни счастливый билет в отличие от его брата-близнеца Кокоши, пропавшего ещё во младенчестве. У Тотоши, в отличие от его изящной бабушки Манюни, круглое и, опять же, упитанное лицо, а его коренастая фигура бойцового кота, мастера кулачных боёв, — это безмолвный вызов потенциальным конкурентам. Тотоша любит сидеть на столбе у калитки и, словно сторожевой петушок, глядеть по сторонам в ожидании возможных агрессоров. Агрессорами могли бы быть только бобры, но их интересуют деревья, а не коты, и Тотоша, спрыгнув на землю, лениво оглядывается по сторонам. Мыши его не занимают, драться не с кем, и он идёт в дом, где съедает варёную куриную голову в гарнире из питательного желе и ложится на стол, стараясь уместить свою мощную голову ровно на клавиатуру компьютера.

Тотоша и здесь при деле, и его никто не смеет тревожить.