Category: дизайн

Category was added automatically. Read all entries about "дизайн".

olga

Размышления у парадного подъезда

На днях по одному курьёзному поводу мне довелось посетить некое здание, являющее собой своего рода конгломерат разного рода проправительственных и, так сказать, гуманитарно-деловых учреждений. Список, висевший на стене около бюро пропусков, кишел разного рода неудобочитаемыми и неудобопонимаемыми аббревиатурами, имеющими смысл исключительно для посвящённых. Я, к числу таковых, понятное дело, не относилась, а потому была направлена на соответствующий этаж. Нет, внутренность этого заведения не потрясла моего воображения, но, как всегда в подобных случаях, направила мою мысль по пути созерцания и размышления. Размышления о природе исполнительной власти. И тут, для сопоставления, у меня всегда имеются в памяти две важные для меня, но достаточно условные исторические вехи, которые я считаю кульминацией соответствующих периодов великодержавной государственности, а именно: 1837-й и 1937-й годы соответственно — вехи, так сказать, «большого стиля» нашей политики, выражавшей себя во всём. В том числе — в ритуалах административного поведения, в архитектуре правительственных зданий, в церемониале делопроизводства, в интерьерах казённых заведений. И главные приметы этого «большого стиля», на мой взгляд, таковы: просторность, аккуратность, упорядоченность, аскетизм. Большой стиль великодержавной имперской политики предполагает именно это, именно такое сочетание сдержанности и открытости, этой в широком смысле «форменности», выражающей себя как формальность — форменность и формальность одежд (условно говоря, «вицмундиров»), манеры официального обращения, способа делопроизводства. Администрирование как ритуал с его подчёркнутой образцовостью и своего рода светской сакральностью.

Как ни странно, но «большой стиль» имперского администрирования при императоре Николае Павловиче нам известен прежде всего по его отражениям в двух образцовых пасквилях — записках маркиза де Кюстина и практически современных им «антибюрократических» сочинениям Гоголя, или, вернее, по классическим фрагментам из сочинений последнего. С одной стороны, это губернское правление, уставленное столами гнусных (для самого Гоголя) чиновников-взяточников, и, с другой стороны, роскошная приёмная высокопоставленного имперского сановника, демонстрирующего редкостное, так сказать, бездушие по отношению к «маленькому человеку» капитану Копейкину, скромному народному герою.

Что ж, и Кюстин, и Гоголь смотрели (каждый со своей точки зрения) на величественную николаевскую эпоху под своими собственными ракурсами — западнического либерализма и русофильского филантропизма соответственно. Смотрели — и не находили искомого, что вполне естественно, потому что система имперских приоритетов была равноудалена как от первого, так и от второго. Ни Кюстин, ни Гоголь не хотели замечать этой стройности и строгости государственного здания, его упорядоченности и функциональности — и поэтому они ничего такого, понятное дело, и не замечали, с поразительной зоркостью замечая только то, что всему этому противоречило. А посему — имеем что имеем: две картинки «от противного», нарисованных по принципу «слона-то я и не приметил».

А вот я всё это люблю. Люблю этот «строгий, стройный вид» формализованного делопроизводства, одним из признаков которого является доведённая до немыслимого совершенства каллиграфия. Чиновник-каллиграф по определению не может быть таким жалким, каким был изображённый Гоголем Акакий Акакиевич, потому что государственный переписчик входящих и исходящих бумаг — это своего рода служитель (или даже, в какой-то степени, — священнослужитель) красоты, выражающей себя в красоте почерка (поскольку «каллиграфия» — это, в буквальном переводе, «красивописание»). А вот это и есть самое важное — то, что имперский чиновник — пусть даже и самого низкого чина, пусть даже и не имеющий приличной шинели и довольствующийся скудным пайком и жилищем, — это всё равно служитель красоты, красоты этого строгого и стройного здания, этой органичной и организованной машины делопроизводства как Общего Дела. Просто всё это надо любить и, соответственно, хотеть видеть.

Собственно, примерно то же самое (только в новых интерьерах и новом уровне государственных задач) имело место и столетие спустя, в эпоху сталинского имперского строительства. Просторные и безупречно аскетичные интерьеры, строгость и прозрачность делопроизводства. Чистота. Порядок. Ничего лишнего. И даже, как и в николаевскую эпоху, зелёное сукно канцелярского стола как своего рода признак его незамаранности, поскольку всякая чернильная клякса на таком сукне воспринималась бы как пощёчина чистоте и порядку самого по себе делопроизводства. Ну и вообще, в широком смысле слова, для сталинской эпохи, как и для николаевской, характерна сама по себе «присутственность». Каждый человек на своём месте. Целесообразность и экономия. Учёт и контроль. Вымуштрованные секретари и строго одетые неулыбчивые секретарши средних лет — эти своего рода вечные монахини ордена Государственности.

Ну вот, а теперь, для контраста, о том, с чего я начала, — с эстетики и поэтики администрирования «новой» старой России (настолько, насколько она, эта эстетика и поэтика, была явлена мне как случайному посетителю). Так вот, начнём с фасада. Фасад имперского присутственного места николаевской и сталинской эпох соответственно ровен, монументален и аскетичен. И у него непременно должен быть столь возмущавший многих народолюбов «парадный подъезд», подчёркнутый ещё и колонным портиком. И дверь в Учреждение обязательно должна быть тяжёлой, массивной, внушительной: дверь, портик, вход, сама церемония входа задают особое настроение, особый ритм, внушая особое чувство государственной серьёзности и сознание того, что Здесь Делают Дело. Государственная работа — это своего рода священнослужение, отчего и сам вход в присутствие должен быть оформлен примерно так, как оформляется вход в храм. Никаких шуточек, так сказать.

Ну вот, а теперь о том, что представляет собой административное здание новой эпохи. Во-первых, у него невыразительный, незапоминающийся фасад — или тошнотворно отреставрированный, или самодельно-новодельный, в стиле лужковского барокко. Во-вторых, его невыразительность неприятно контрастирует с тем, что скрывается за фасадом. А скрывается там безвкусная дизайнерская роскошь «для своих» — стеклянные лифты, атриумы, закутки с кабинетами и кабинетиками — салонами и будуарами для обсуждения гешефтов. Вот именно: административная культура «новой России» — это культура гешефтов, обставленных соответствующим образом. Потому что единственный напиток, который мог быть предложен посетителю имперского учреждения — это вода из непременного гранёного графина. Или, в виде предмета роскоши, чай в стакане с подстаканником. Культура государственных заведений нового пошиба предполагает если не бар, то, по крайней мере, журнальный столик, нижний отсек которого занимают разного рода бутылки и бутылочки.

Имперский чиновник России образца 1837-го и 1937-го годов соответственно работал, во-первых, «от сих до сих» и, во-вторых, сверхурочно — сколько будет потребно государству. Когда работает высокопоставленный чиновник современной административной машины — неизвестно, потому что в своей деятельности он руководствуется только одним — логикой гешефта. Когда заинтересованные лица «сговорятся» — тогда он и придёт.

Ну вот, такие вот «картинки с выставки». Как говорится, имела случай лишний раз убедиться, что она такая, «новая государственность». Дом, построенный на песке.

Или, точнее сказать, на сладкой вате.