Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Училка Милена, столп общества

Игра на пианино соседской барышни за стеной вызывала у поэта Александра Блока такое омерзение, что едва не доводила его до сумасшествия. И дело не только в качестве этой игры, этой долбёжки по клавишам. Дело в самом этом символе, воплощении пошлости.

Аналогично и само наличие училки Милены вызывает у меня такой приступ омерзения и тошноты, что и передать невозможно. Хотя, казалось бы, с чего? Женщина на отдыхе, сидит за своим пластиковым столиком, читает мусорную книжонку Донцовой, рядом магнитофон, не очень громко, издаёт псевдосладострастные рулады Киркорова… Милена, можно сказать, ведёт себя прилично, подобострастно здоровается, задаёт глупейшие вопросы о выращивании огурцов, чтобы сказать хоть что-нибудь. Я отзываюсь на её приветствие и, отвечая на её никчёмный вопрос, говорю, что огурцы, конечно, нуждаются в подвязке, после чего Милена опускает свой мягкий зад на пластмассовое сидение и продолжает дремать над Донцовой.

И тут я понимаю причину моего неизбывного отвращения. Слава Богу, моя дочь давно выросла, и в начальных классах её учила молодая, стильная, умная и интересная учительница. Да, но если бы вместо неё была Милена! Это ведь застрелиться! Чему она, это воплощение сонной тупости, заплывшего жиром ума, может научить детей? Да она их, уверена, и не учит. Сейчас детей сдают в школу, как чемоданы в камеру хранения, и к интеллектуальному, с позволения сказать, уровню десятков тысяч таких милен никто никаких претензий не предъявляет. «Дети, открыли тетради, дети, закрыли тетради» — на этом, собственно, и завершается всё начальное образование.

Милена — стол путинского общества, при её полнейшем равнодушии к политике и отсутствии собственных политических взглядов. От Милены требуют разучивать с детьми сварганенные халтурщиками псевдопатриотические песни про «великую Россию» — она и разучивает. От Милены требуют дежурить в избирательных комиссиях и по команде вбрасывать в урны левые бюллетени, предварительно спрятанные в её трусах и лифчике — она это делает. Вопросами о законности и моральности таких деяний она не задаётся. Сказал директор — она и делает. Отчего бы не делать? Работа, если вдуматься, совсем не пыльная: включить магнитофон и полурока наблюдать за исполнением детьми правительственных псалмов. Дети не научились считать? Ну и что, у всех есть смартфоны с калькуляторами. Читают через пень колоду и чёрт знает что? Ну и что, чтение в жизни им всё равно не пригодится. Зато дети не хулиганят и вырастают патриотами.

Никакими патриотами они, конечно, не вырастают. Вырастают такими же пофигистами, тупицами и потребителями, как сама училка Милена и их родители. Зато сама Милена, аккуратным круглым почерком, пишет отчёты о патриотическом воспитании школьников, что, в совокупности с её прекрасной работой в избирательной комиссии, через десять лет работы обеспечивает Милене вкусняшку в виде выделенной по педагогической квоте квартиры.

Может быть, Путин наивно думает, что тысячи таких милен, в благодарность за такие подачки, в критическое для него время встанут за него грудью.

Грудью они, конечно, встанут, но не за него, а за себя, за своих птенчиков, деток и внуков.

Столпам режима, патриотическим служащим, подобает, как и всяким столпам, быть деревянными, тупыми и эгоистичными.

Продолжение следует
olga

Соотечественники, или Генетический паспорт россиянина (Эпопея)

Московских женихов для Райки, конечно, не нашлось, и она устроилась лимитчицей на какое-то предприятие, предоставившее ей комнату в общежитии, но Райка, разумеется, на этом предприятии не работала; по её трудовой книжке работала какая-то несчастная многодетная женщина, нуждавшаяся во второй работе, но не имевшая возможности поступить на неё законным образом. А деньги Райка зарабатывала нелегально, в качестве помощницы полукриминального страхового агента, и совершала чёсы по Московской области. Во время набега на Куровскую она оказалась в школе, где под крылом мамы-директора работал её, кисель киселём, сын Серёжа. Куровская — не Москва, но всё-таки где-то как-то близко, родительский дом хороший, хозяйство крепкое, Серёжа бесхребетный, его можно на себе женить, а потом, после развода, отсудить часть дома, превратить эту часть в комнату в Москве, потом преобразовать её в квартиру.

Примерно так, наверное, рассуждала Райка, и после нескольких её набегов на школу и нескольких бутылок портвейна, в течение недели выпитых, по её настоянию, безответным Серёжей, последний оказался в загсе, после чего Райка явилась к новоявленной свекрови и предъявила ей паспорт с известным штампом.

«Нет, детка, я тебя тут не пропишу, и не надейся, — к удивлению Райки ответила тётя Нюра. — У тебя же московская прописка, хоть и рабочая, вот и живи по месту прописки». «А Серёжа?» — спросила Райка. «А Серёжа рано или поздно одумается», — ответила Нюра.

Через два месяца Райка наведалась к свекрови снова и предъявила ей справку о своей беременности. «Подделка», — ответила ей Нюра и захлопнула дверь перед женщиной с выдающимся носом.

В следующий раз Райка явилась к Нюре через три месяца — без справки, но уже с животом. «Мошенница, — сказала ей Нюра. — Серёжа не может иметь детей. У него дефект яичек, родовая травма». «Ну, это вы будете объяснять в суде», — с неожиданной наглостью ответила ей Долгоносик.

Перспектива суда, на котором ей придётся объяснять про дефект яичек любимого сына, Нюру устрашила: она сообразила, что вскоре об этом начнёт судачить вся школа, и её под крайне благовидным предлогом и даже с почестями выпрут из директрис. Райка предложила сделку: постоянная прописка в Куровской или покупка отдельного жилья для неё, Серёжи и их будущего ребёнка. «Это не его ребёнок!» — возопила Нюра. «Посмотрим в суде», — парировала Райка, и ушлая Нюра оказалась в западне. Пришлось ей покупать для Серёжи однокомнатную квартирку с косыми, как доски на детской горке, полами. Не в Москве, конечно, но в ближайшем рабочем посёлке. Косые полы и рабочий посёлок Райку не устраивали, и она, вооружившись упорством и опытом нелегальных сделок, начала судиться за перевод её комнаты в московском общежитии в частную собственность. Растущий живот, упорство и связи сделали своё дело, и Райка получила московскую прописку.

Продолжение главы следует
olga

Алонсо Эрнандес-Ката. Отец Россель (Перевод мой)

Он объяснял изумительно; слова слушались его сразу же, и, чтобы его лучше поняли, приводил примеры — как я теперь понимаю, несколько чувственные, — овладевая нашим интересом. Рассказывая жития святых, он оживлял их живописными эпизодами, и в его повествовании никогда не было ничего жёсткого. Даже когда он излагал историю бескровного мученичества тех суровых подвижников, чья очищенная власяницей, истязанием плоти и воздержанием жизнь протекала в Фиваиде, его рассказ оставлял в наших душах приятное впечатление; так мягко он об этом рассказывал.

И он был приветливым, даже чересчур приветливым и заботливым. Но случай, после которого мы его возненавидели, показал, что нет ничего тайного, что можно было бы скрыть от пристального взора его голубых глаз. За забором семинарии был изумительный сад, и мы, несколько старших воспитанников, обнаружили, что по вечерам в него выходила дочь садовника, чтобы поливать овощи. И сколько же раз, вооружившись биноклем, мы следили за этим юным и женственным созданием, которое исчезало, чтобы снова появиться, пленительно покачиваясь, среди грядок, подобно спелому и манящему плоду! Мы объявили войну отцу Росселю. Теперь-то он перед нами не лицемерил, а проявил себя таким, каким он был, подлым и коварным, без маски своей напускной приветливости.

— Скоты… безбожники!.. Я всё расскажу отцу ректору… Смотреть на женщину… Какая мерзость… какая гадость!

С тех пор он нас возненавидел, возненавидели его и мы. Он был таким проницательным, что всегда обнаруживал в нас грехи, достойные наказания. Но он не проявлял жестокости. Он не давал подзатыльники, не щёлкал в сердцах по лбу, как отец Хуан, которого за его атлетическое телосложение и сангвинический темперамент мы прозвали Быком. Нет, его злобная месть была изощрённой и поэтому задевала самые чувствительные струны нашего самолюбия и самые болезненные места нашего тела.

То была упорная, тайная война, которую вели обе воюющие стороны. О ней никто и не подозревал. Перед посторонними он оставался с нами всё таким же любезным и предупредительным. Зачитывая список учеников, он, доходя до наших имён, произносил их ласково, но ненавидел нас так, что всеми силами старался нас задеть. С виду он казался совершенно безгрешным, но мы подозревали в нём какие-то страшные пороки. Но каким же он был коварным! Какой он обладал кошачьей проницательностью, давая нам понять, что знает о нашей слежке!

Наконец, Маноло Барес заметил за ним упущение: с одного малыша он снял наказание, наложенное на него другим отцом, велев никому об этом не говорить. Мы на него наябедничали, но он изловчился так, что нас же и наказали за доносительство.

С тех пор мы возненавидели и малыша. Отец Россель следил за его благополучием: у Рея была самая новенькая перевязь, самая новенькая, с иголочки, шапочка. Отец Россель дарил ему самые вкусные лакомства. Проходя мимо этого мальчика, он всегда гладил его по голове, а во время перемены приводил его в свою келью, где они оставались вдвоём до самого звонка на урок. И мы подозревали, подозревали, но не решались ничего предпринять. Но в тот день, в приступе ярости, я встал и побил малыша.

Выйдя из класса, мы поклялись друг другу ему отомстить. Каждый изложил свой план.

— Мы должны столкнуть его, когда он будет выходить в сад.

— Мы должны купить яд.

— Мы должны поджечь его келью.

— Мы должны…

Продолжение следует
olga

Простак (Повесть)

III.

Дома его ждала заплаканная жена, Эльза.

— Франц, у нас трое детей, — всхлипывая, сказала она. — Хочешь пустить нас по миру?

— А что случилось? — удивился профессор.

— Послушай, дорогой, — она постаралась улыбнуться. — Ты же специалист по средневековой истории, а сейчас почти половина двадцатого века…

— И что с того? И наш век тоже когда-нибудь станет отдалённым средневековьем.

Эльза махнула рукой и опять перешла на плаксивый регистр:

— Разве мы с тобой не бедствовали? Разве наш первый ребёнок не родился тогда, когда у тебя, по сути, не было никакой работы, и ты перебивался мелочной торговлей зажигалками?

— Да, но когда у нас родился второй, я уже работал в университете. И это произошло, смею тебе напомнить, уже при Гитлере. При его власти мы зажили хорошо и, самое главное, осмысленно.

— Но жизнь продолжается, Франц, дети растут, а мне жена университетского сторожа рассказала, что ты пошёл против корпорации и не хочешь пересматривать каких-то пустяковых программ…

— Дело не столько в программах, Эльза, сколько в мировоззрении. И вот его-то я точно не буду пересматривать только потому, что временно изменились внешние обстоятельства. Я человек, Эльза, а не флюгер. Человек и христианин.

Продолжение следует
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

XXXIV

Явившись на следующее утро с докладом к президенту, пресс-секретарь обнаружил совершенно пустые покои и, чтобы не поднимать преждевременного шума, сообщил об этом вице-президенту Анатолию Дмитриевичу, известному в кулуарах как Толик по прозвищу «Смартфончик в кроссовочках», с намёком на его детскую любовь к новеньким гаджетам и к подростковой обуви, в которой он, впрочем, никогда не бегал никаких кроссов.

Толик, пятидесятилетний мужчина с внешностью подопечного интерната для альтернативно одарённых детей и неестественно красными, вечно слюнявыми губами, рулил, по официальной версии, всей экономикой необъятной страны и потому считал себя великим экономом и не менее великим правоведом.

Ринувшись, в очередной паре своих знаменитых кроссовок, в президентские покои и убедившись, посредством своих выпученных глаз, в их полной пустоте, Толик тут же велел референту принести из Оружейной палаты шапку Мономаха и с пафосом водрузил её на свою курчавую шевелюру. После этого он погрозил кулачком величавому портрету президента Вольдемара и мстительно ему сказал:

— Накося-выкуси! — и тут же взвизгнул от боли, причинённой ему укусом злобного таракана, неизвестно как затесавшегося в эти стерильные покои.

— Сам выкуси, клоун ты недоразвитый, — просипел ему в ответ таракан, и мономах Толик тут же хлопнулся в обморок, предварительно изо всех своих слабых сил хлопнув по месту укуса пухлой ручонкой.

Так завершилась жизнь и судьба великого Вольдемара, повелителя Великой, Малой и Белой Руси, князя Тьмутараканского, Лугандонского и прочая и прочая, великого хозяина поддельных пробирок с мочой и бессмертного, как ему казалось, повелителя империи добра.

Но, увы, по этому поводу не было произнесено никаких величественных и скорбных речей, никто не возил его тело в золотом гробу, влекомом по исторической брусчатке чудо-тройкой белых коней. По поводу его кончины не пролилась ни одна слеза, не раздалось ни одного проклятия, и не получил за свои некрологи гонорара ни один журналист — ни правительственный, ни антиправительственный.

И даже тётя Глаша, уборщица в ранге майора спецслужб, не знала, чьи бренные останки она замела веником на серебряный совок и кто, вместе с другим мусором, упокоился в чёрном полиэтиленовом мешке, чтобы потом, вместе с прочими отходами цивилизации, стать частью круговорота веществ на мусорном полигоне близ бывшей деревни Фенькино.

Сик транзит, как говорится.

Продолжение следует
olga

Террорист, или Жирафы и свиньи (Повесть)

III

— А разве вы мусульманин? — удивился генерал.

Иван присвистнул и расхохотался.

— Понятно, — отсмеявшись, ответил он. — Вас этому учили на ваших планёрках. Вас там наверняка учили тому, что террористы — это мусульмане-фанатики, входящие, так сказать, в запрещённые организации. Так вот гоните их в шею.

— Кого? — снова удивился генерал.

— Тех, кто этому вас учит. Один пример Брейвика, не говоря о многих других, казалось бы, должен был научить тому, что терроризм совершенно не обязательно связан с исламом или с организацией. Терроризм — это последнее средство того, кто долго действовал легально, добивался мирных переговоров, но был… отфутболен, и с особым цинизмом. Понимаете, при девяноста девяти градусах вода не кипит, а при ста — кипит. И вы, с позволения сказать, правоохранители, никогда не преуспеете, если будете кидаться к уже кипящему чайнику вместо того чтобы исследовать свойства воды.

Из этой тирады подследственного Кузнецов понял только одно: этот субъект чего-то долго добивался легальными путями, был отфутболен и в порыве отчаяния бросил бомбу. Как раз по такому делу он пару месяцев назад был откомандирован в один из печальных городков Нечерноземья: несчастный отец долго обивал пороги местного собеса, добиваясь положенного по закону лечения своего ребёнка, онкологического больного, а потом, после долгих мытарств, явился в собес с обрезом и начал беспорядочную стрельбу, от которой, впрочем, пострадали только стёкла и породистый попугай начальницы. Несчастного схватили, признали невменяемым, заточили в скорбный дом, а больного ребёнка определили в приют, где он вскоре умер.

— Понятно, — шумно выдохнул генерал. — У вас, наверное, больной ребёнок, да?

— С чего вы взяли? У меня вообще нет детей. Я ничего не требовал и никого не шантажировал. Мне, лично мне, ничего не было надо.

Генерал в отчаянии схватился за голову.

Да, про таких типчиков ему никогда не рассказывали на антитеррористических планёрках в высоких кабинетах.

Продолжение следует
olga

Из испанской классики. Воскресшая (рассказ). Окончание. Перевод мой

После тайного возвращения во дворец её все избегали. Можно было бы сказать, что её обвевало холодное дыхание могилы, ледяное дыхание склепа. За едой она замечала, что слуги и дети отводили взгляд от её бледных рук, а когда она подносила к бледным губам бокал с вином, дети вздрагивали. Может, им казалось неестественным, что люди с того света едят и пьют? А донья Доротеа явилась из той таинственной страны, о существовании которой дети догадывались, хотя её и не знали… Когда бледные материнские руки пытались играть с русыми кудрями дона Феликса, мальчик, тоже побледнев, от них уклонялся, словно избегая прикосновений, от которых стынет кровь. А в страшный час сумерек, когда казалось, что покачиваются удлинённые фигуры гобеленов, маленькая донья Клара, проходившая с доньей Доротеей по столовой, в страхе убегала прочь, словно от зловещего призрака.

Со своей стороны, муж — испытывая к Доротее изумительное уважение и почтение, — уже не обнимал её сильной рукой за талию… Напрасно воскресшая румянилась, вплетала в свои косы ленты и жемчуг, выливала на свой корсаж из флакончиков восточные благовония. Из-под румян просвечивала восковая бледность, лицо было по-прежнему словно обрамлено погребальным покрывалом, а сырое испарение склепа перебивало аромат духов. Как-то воскресшая решилась приласкаться к супругу, желая узнать, не отвергнут ли её. Дон Энрике не уклонился от объятия, но в его глазах, чёрных и расширенных от ужаса, который вопреки его воле в них, этих зеркалах души, отразился — в этих глазах, некогда дерзких и похотливых любовниках, Доротеа прочитала слова, звеневшие в её мозгу, на который уже накатывало безумие:

— Откуда ты вернулась, не возвращаются…

И она предприняла свои меры предосторожности. Замысел должен был осуществиться так, чтобы никто и никогда ничего не узнал, чтобы это осталось вечной тайной. Она достала связку ключей от часовни и приказала сделать другие, точно такие же, молодому кузнецу, который на следующий день отправлялся воевать во Фландрию. И, наконец завладев ключами от своей могилы, однажды вечером Доротеа, надев покрывало, незаметно вышла из дома, вошла в церковь через потайную дверцу, спряталась в часовне Спасителя. А когда пономарь, заперев храм, ушёл, Доротеа медленно спустилась в склеп, освещая себе путь свечой в лампаде, открыла ржавую дверь, закрыла её изнутри и легла, загасив свечу ногой…
olga

Вкус победы

В рамках официального победобесия маразм докатился даже до детских садиков (а почему не до роддомов, где можно обязать персонал давать новорожденным соски в виде гранат?). Детишек добровольно-принудительно обряжают в гимнастёрки и разучивают с ними воинственные марши.

Это всё, конечно, хорошо, но только для большего правдоподобия юным патриотам нужно выбивать штыками глаза, ампутировать ножки, разрывать осколками внутренности.

Вот тогда-то они (а также их родители и воспитатели) практически, а не теоретически почувствуют вкус победы.
olga

Пробный шар прокатили успешно

Братья по крови оплатили любимую игрушку Жени Альбац. Следовательно, ставки можно повышать.

Венедиктову приготовиться и ждать штрафа уже на пятьдесят миллионов.

Ничего страшного: дети Сиона все равно оплатят, это для них как медведь чихнул.
olga

Лицемерный идиотизм

Меня всегда поражает, какого рожна скорбящие (или делающие вид, что скорбящие) по детям граждане заваливают игрушками (которые уже через день городские службы выбросят в мусор, пополнив ими очередной жуткий полигон) места катастроф — игрушками, которые уже никогда не понадобятся мёртвым детям, но при этом жадничают купить игрушку пока ещё живому бедному ребёнку — например, сыну того дворника, который ежедневно и старательно убирает говнище из двора этого скорбящего обывателя. Говорят, это язычество. А, по-моему, просто лицемерный идиотизм. Типа, мы демонстрируем свою скорбь, чтобы все видели. Сюда же и букеты цветов на могилы людям, которым их при жизни никогда не дарили.