Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

olga

Россия без оков

— Ты кто? — брезгливо спросил Авангард, оттолкнув неряшливую руку, к пальцам которой прилипла жвачка.

— Лулу, — бойко ответила она, но смутившись, поправилась: — Лариса Курочкина, от Марка Борисовича.

— А, ну да, — лениво отозвался Хасидкин. — Зачем? За чем?

— За интервью.

— Сядь в сторону. Потом. Когда я договорю с товарищами.

Товарищи загалдели снова. Отпихивая друг друга локтями и плечами, они дышали на Авангарда чесноком и пивом. Каждый расхваливал самого себя. Когда-то, в свои совсем юные годы, Курочкина подрабатывала на трассе, где она, собственно, и получила свою кличку. Так вот даже на трассе, по её мнению, живой товар вёл себя приличнее, чем эти косматые господа.

Прислушавшись, Лулу поняла, о чём идёт речь: Хасидкин учредил фонд «Россия без оков» (название как нельзя более напоминающее о его недавнем прошлом). За фантастические деньги какой-то альтернативно одарённый авангардист нарисовал его логотип (солнышко, на искривлённых лучиках которого были изображены какие-то обкусанные сосиски, долженствующие, судя по всему, символизировать разорванные кандалы), и теперь речь шла о том, чем, собственно, будет заниматься этот фонд. Каждый из горластых товарищей предлагал свои нелепые идеи и жадно тянул нечистые ручонки к свободолюбивому Авангарду, но он был скучен.

Минут через пятнадцать он, откашлявшись, прекратил галдёж и сообщил пернатым, что обдумает их предложения и примет решение. Грачи исчезли, как наваждение.

И тут выступила на авансцену Лулу. Она попробовала было потереться своим татуированным плечиком о толстый свитер лидера России без оков, но он вновь поспешил брезгливо отстраниться и спросил:

— У тебя выходы есть?

— Есть, — смутилась Лулу и, снова уцепившись за руку мученика идеи, потянула её к тому месту, где под миниатюрной юбочкой смыкались её бёдра.

— Не интересуюсь, — устало ответил Хасидкин. — Выходы в структуры, имею я в виду. Вы же там вечно со своими микрофонами отираетесь.

— Есть! — хлопнула себя Лулу по узенькому лобику. — Я даже Лаврикова знаю.

— Ну да? — удивился Хасидкин.

— Ей-богу, — воскликнула Лулу и добавила: — Вот те крест.

Авангарда передёрнуло.

— А вот этого не надо, — угрюмо сказал он.

— Поняла, — пристыженно опустила глаза Лулу.

— Откуда знаешь Лаврикова?

— Мы с ним в самолёте летали.

— Куда?

— А хрен его знает. На конференцию какую-то, в Америку. Нас там в самолёте целая толпа была. Сидим мы, значит, бухаем, а тут из своего отсека выходит к нам такой сам Лавриков. В халате таком шикарном, в тапочках, но с галстуком. Шикарный мужик. Я потом ещё несколько раз встречалась с ним на прессухах. Он мне даже свою визитку дал.

— А вот это интересно, — отозвался Авангард. — Если не врёшь. Визитка с собой?

Лулу высыпала на пластиковый стол содержимое своей сумочки, и стол покрылся невообразимой кучей, в которой гильзочки губной помады, скомканные бумажные салфетки, карандашики, пилочки и флешки соседствовали с несколькими надорванными пачками разноцветных презервативов. Лулу водрузила на свой нос болтавшиеся на цепочке узенькие очки и начала рыться в этих сокровищах.
olga

Соотечественники

- Ой, а вы русские? Слышу, по-русски говорите.
- Нет блять мы мериканские негры, а по-русски говорим просто по приколу. Русские, ага.
- Ой, а машину вы напрокат взяли?
- Нет блять спиздили! Напрокат, ага.
- Ой, а куда вы щас едите?
- А тебя блять ебёт? В Санта-Круз, допустим.
- Ой, а до Сан Мигеля не подбросите? Меня, жену и дитё малое, трое нас.
- А не пошли бы вы нахуй со своим дитём! Неа, не подбросим.
- Ой, а почему? По пути же! (с обидой в голосе)
- Видишь ли, чувак... В наши сегодняшние планы не входит кого-то куда-то подбрасывать. Пойми и прости.

И обиделись такие, куда там! И дитё даже обиделось. Злобу такие затаили, взоры гневные метают в нашу сторону, наверно хотят глазами испепелить нас. А мы поржали в голос, да и поехали себе в Санта-Круз.


http://oni-zaebali.livejournal.com/10128569.html

Боже мой, как это знакомо! Спасает только то, что за границей я и говорю по-заграничному.

Но зато приходится отдуваться в аэропортах, заполняя декларации «соотечественникам».

«Спасибо» не говорит никто. Правда, а к чему эти политесы, если «крымнаш»?
olga

Простая история

Ночью Татьяна проснулась от телефонного звонка. Это был Иван.

— Танюша, милая… Я уже не могу… Тут невыносимо… И вообще… Как мне дальше жить? Что делать?

Она подумала.

— Какой сегодня день недели?
— Воскресенье.
— Очень хорошо. Собери деньги на билет.
— Но это дорого...
— Такое бывает раз в жизни, это последний шанс. Собери. Как только ты приедешь, я обойду всех моих должников и сразу же вышлю долг тем, у кого ты возьмёшь взаймы. Хорошо?
— Хорошо.
— Купи билет на самолёт, на самый первый рейс понедельника. В понедельник возьми портфель, но поезжай не на работу, а в аэропорт.
— Но как же начальство… Да и дома…
— Приедешь сюда — позвонишь отсюда, объяснишься. Никому ничего не объясняй заранее — сломаешься. Ты меня понял?
— Понял.
— В понедельник, в половине второго, я тебя буду ждать в аэропорту, здесь.

В половине второго он не прилетел. Но она прождала его, никуда не отходя, до половины второго вторника. Потом вернулась домой и прямо в одежде легла на диван. «Что с тобой, дочка?» — спросила её мать. «Ничего, мама, но ты лучше уйди». — «Но покушать…» — «Не надо. Купи мне два пакета сока и уходи к сестре. Придёшь через неделю. Не волнуйся, я встану».

И она встала. Она научилась заново ходить, есть и говорить.

Но это была уже другая жизнь.

И нынешняя Татьяна была похожа на прежнюю только внешне. Да и то — как сестра-близнец на другую свою сестру.

Да и то — лет десять спустя.
olga

Ещё из Розанова

"Душа есть страсть.

И отсюда отдалённо и высоко: "Аз есмь огнь поедающий" (Бог о Себе в Библии).

Отсюда же: талант нарастает, когда нарастает страсть. Талант есть страсть".


Вот именно: почти два года, без малого, оно всё нарастало и нарастало, и тогда я сама себе не переставала удивляться: Боже мой милостивый, да чего я только не могу? И чего у меня только тогда не получалось - и в писаниях, и в жизни, во всех разновидностях и жанрах и того, и другого! Хотя, с другой стороны: какой только ценой за всё это не было заплачено - и за то, и за другое! Какая же это была жизнь, Боже правый! "На разрыв аорты"! И теперь там, позади, осталось всё - и кровавые раны, глубокие, как бездны, в которые и заглядывать-то не хочется, и, с другой стороны, такое парение, что её, души, уже и не замечаешь - так она была высоко, как обратившийся в одну почти невидимую точку самолёт в непостижимой небесной глубине, который и распознаёшь-то не по самой этой точке, а только по остающемуся в синеве стремительному перистому следу!

...А потом диспетчер сказал: "Хватит" - и дал команду на посадку. Самолёт спустился на землю, и его поставили в ангар. Предполагается, что на профилактику. Хотя, в общем, даже и непонятно, что же с ним будет дальше: то ли его подремонтируют и опять выпустят, как птицу, в небо - в единственно привычную и единственно родную для него стихию, то ли, наоборот, спишут его в утиль по причине выработанности ресурса.

Хотя, конечно, жить он может только в полёте, и глубоко символично, захватывающе символично то, что латинское volo означает сразу два понятия - и "хочу", и "лечу". Хотение-страсть-полёт - это всё одно и то же, и, изыми ты из этой триады хотя бы один элемент, что от неё останется? - Да ничего.

И тогда человек, вызывавший всё это, при таком раскладе из абсолютного ВСЁ превращается в абсолютное НИЧТО, которое сама жизнь сливает из души, как отработанное топливо из бензобака.

И это, быть может, цинично. А быть может, и нет.

Смотря как на это дело посмотреть.
olga

Роман Григорьевич

Ехала вчера в метро. Спиной ко мне, около двери, противоположной выходу, стоял мужчина. Когда я подняла глаза — обомлела: кепочка, пальтишко, рост — один-в-один… Откуда, думаю, он тут взялся? Ну не на ковре же самолёте его сюда принесло?

Справившись с изумлением и волнением, я робко сказала, не своим голосом:

— Роман Григорьевич…

Он обернулся.

Нет, это был не Роман Григорьевич.

— Простите?.. — вопросительно спросил он.

— Простите вы меня: я думала, что вы — Роман Григорьевич.

— Так я и есть Роман Григорьевич.

— Да, но вы — это не он.

— Да нет, я — это я.

— Тогда всего наилучшего.

— И вам того же.
olga

"Стоит ли начинать?"

Вера Михайловна собиралась в дорогу долго и тщательно. Она складывала вещи в чемодан, но потом, подумав, их оттуда вынимала, клала следующую партию… И даже тогда, когда вся галантерея была наконец подобрана так, как надо, она всё равно не была удовлетворена результатом, но, дабы не мучить себя ненужными сомнениями, решительно захлопнула чемодан и, чтобы не подвергать себя новым искушениям, поскорее затянула на нём ремни. В аэропорт она приехала заблаговременно, сдала багаж и, имея в запасе ещё два часа, решила пройтись по магазинам, чтобы выбрать подарки. Их она выбирала так же долго и так же придирчиво, как ещё совсем недавно собирала чемодан. Ну и, наконец, остановилась на двух вещах: во-первых, она приобрела невероятно дорогую, но идеально сшитую английскую кепку из кашемира и, во-вторых, ещё более дорогую игрушечную железную дорогу — точь-в-точь такую, какую ей так хотелось иметь, когда была маленькой. Перед тем как её купить, Вера Михайловна сосредоточенно и восторженно рассматривала и маленькие вагончики, и деревянные ёлочки, и семафоры, и, наконец, лакированных немецких бюргеров, семейство которых дополнялось не только кошкой и собакой, но даже попугаем в клетке и корзинкой с провизией.

…Ей казалось, что самолёт летел нестерпимо медленно и постоянно застревал в серой вате непроницаемых облаков. У неё в сумочке, кроме носового платка и зеркальца, лежал кошелёк с суммой, на которую можно было прожить недели две, а также авиабилет с открытой датой возвращения. Как пишут в романах, «её сердце радостно билось».

...А потом она стояла около багажного транспортёра, дожидаясь, когда, наконец, покажется её клетчатый чемодан. Транспортёр неспешно ходил кругами, поднимая из-под земли всё новые и новые чужие чемоданы, и с каждым новым кругом на неё накатывала очередная волна постоянно меняющегося настроения. Сначала она улыбалась и думала: «Как хорошо, что я наконец здесь!» Потом, погрустнев: «А, может, мне и не стоило сюда приезжать?» И, наконец, совсем печально: «Ну конечно, не стоило… Зря оно, это всё».

Пассажиры разошлись. Транспортёр, сделав последний круг, обессиленно остановился, доставив последний предмет багажа — клетчатый чемодан. Вера Михайловна взяла его в правую руку, левой подняла с полу коробку с игрушечной железной дорогой и сумку с кашемировой кепкой, а потом, пройдя через турникет, вошла в зал ожидания.

Зал ожидания бурлил и гомонил, но, окинув его взглядом, она сразу же увидела там того, кто её встречал. Он был ещё далеко, но уже спешил к ней. Вера Михайловна быстро подняла свои вещи, сделала шаг навстречу, остановилась и, снова поставив на пол большую картонную коробку и сумку, судорожно метнулась назад с одним чемоданом. Турникет захлопнулся за ней с лязгом. «Вера!» — услышала она совсем рядом. «Главное — не оборачиваться», — сказала она себе.

…Она была последней, на ком закончилась регистрация на обратный рейс.

Домой она вернулась поздним вечером того же самого дня. Мать встретила её в ночной рубашке и долго на неё смотрела, от недоумения не зная что сказать. А Вера Михайловна рассмеялась и ответила на безмолвный вопрос: «Никогда хорошо и не жили — стоит ли начинать?»

…А потом долго сидела на краю ванны и беззвучно плакала…
olga

"Ну и что в этом плохого?"

«И вот тогда я кой-чего пойму
И кой о чём серьёзно пожалею.
И я тебя покрепче обниму
И буду греть тебя, пока не отогрею».

А. Башлачёв

Алексей и Зоя учились в институте вместе. Алексей ей очень нравился, но она ему ничего не говорила, стеснялась. На пятом курсе он женился на другой и уехал в Таллинн, потому что в Магадан, откуда он был родом, возвращаться ему не хотелось. Потом он развёлся. Потом женился снова — в основном для того, чтобы не уезжать из Эстонии, где ему жилось совсем неплохо.

А Зоя продолжала жить где и жила, в Москве. Работала. Похоронила мать. Осталась совсем одна. «Ничего страшного, — сказала она себе. — Главное — не киснуть». Алексей ей иногда звонил, но всегда по делу: он занимался коммерцией, и Зоя по его просьбе звонила в разные фирмы, деловым людям, а потом передавала ему ответы. «И то хлеб», — думала она, слушая его далёкий голос и не улавливая смысла того, о чём он ей говорил.

А однажды он приехал — приехал по своим делам. «Можно я у тебя остановлюсь?» — спросил он, позвонив ей уже из аэропорта. «Как хочешь», — тусклым голосом ответила она. «Ты извини, мне негде, а съёмным квартирам я не доверяю». — «Разумеется».

Он приехал к ней днём. Они пообедали. Поговорили ни о чём, и он сел к её телефону звонить. Это были бесконечные переговоры о контрактах и поставках. Она выгладила бельё. Приготовила ужин. «Ну всё, задолбали, — сказал он, сделав последний звонок. — С твоего разрешения пойду помоюсь и лягу спать». — «Конечно».

Выйдя из ванной, он увидел, как Зоя стелет ему на кухне раскладушку. «Ты это зачем? — удивился он. — Я не люблю, когда скрипит».

Ночью он проснулся, потому что захотел курить. Рядом, отвернувшись к стене, тихо плакала Зоя. «Ты чего? — удивился он. — Что-то не так?» — «Ты просто снизошёл до меня, ты сделал мне одолжение — только и всего, вот оно что», — ответила она.

«Ну и что в этом плохого? — подумал он и, тронув её за плечо, сказал: — Послушай, Зоя...»

Но она не оборачивалась и продолжала плакать.

«Ну и ладно», — сказал он про себя, встал, вышел на кухню, открыл форточку и закурил.

…А наутро она кормила его завтраком и разговаривала с ним спокойно, приветливо и равнодушно, как квартирная хозяйка с хорошим квартирантом. И никто бы не подумал, что они провели эту ночь вместе.

А потом она оставила ему ключи и ушла на работу. Какое-то время спустя ушёл и он. Весь день он занимался делами, встречался с нужными людьми и, рассчитав время, чтобы не опоздать на самолёт, вернулся обратно. Он долго звонил в квартиру, но никто не отвечал. Потом отошёл к окну около лифта. Курил. Смотрел вниз. «Как одиноко-то, Боже мой, — отчего-то подумал он. — Прямо хоть вниз сигай». Снова подошёл к двери, снова позвонил. А потом сел на корточки и заплакал.

«Эй, ты это чего? Зачем ты здесь сидишь? Почему ты не шёл домой?» Зоя стояла рядом с ним и теребила его за плечо. «Домой… — повторил про себя Алексей и изумлённо добавил: — Да как мне было войти-то, если тебя дома не было?» — «А ключ? — удивилась она. — Я же тебе ключ оставляла». — «Ну да, — хлопнул он себя по карману. — А я и забыл».

Они вошли в квартиру. «Ты давай скорей собирайся, а то на самолёт опоздаешь, а я пока на стол соберу», — сказала она. «А куда мне собираться?» — удивился он. «Домой», — ответила она с неменьшим удивлением.

— А я уже приехал, — неожиданно для себя сказал он. — Я у себя дома. Просто я долго ехал. С пересадками.

Ночью он проснулся. «Зоя…»— тихо сказал он. «Я здесь», — шёпотом отозвалась она. «Ты просто меня пожалела, ты сделала мне одолжение». — «Ну и что в этом плохого? — ответила она. — Это жизнь, и люди в ней всегда меняются местами».