Ольга Щёлокова (regenta) wrote,
Ольга Щёлокова
regenta

Category:

"Котяры" в сутанах

А вот теперь, как и было обещано, о «котяре» на духовном поприще. Вообще-то, по большому счёту, это явление, духовное "котовство", имеет сугубо западное, западноевропейское происхождение, но, как и всякое пересаженное на родную почву западное «ноу-хау», приобретает здесь черты комические, отталкивающие, пародийные.

В западном общества типаж «котяры» в сутане начал появляться на закате Возрождения, в эпоху формирования «большого стиля» церковной политики. Политика — это влияние. Основа влияния — харизматичность. Основа харизматичности — обаяние. Вершащий большую политику монсиньор (кардинал, аббат и т.д.) должен быть обаятелен. Это его sine qua non. До середины XVIII (более или менее) века общеевропейская политика была сугубо мужским делом, и, соответственно, обаяние церковного деятеля было обаянием дипломата, умевшего говорить с влиятельным лицом «как мужчина с мужчиной». По сути, до этих самых пор церковная дипломатия была искусством большого торга, где деньги, власть, влияние оценивались и оспаривались напрямую, без посредников.

Но вот с наступлением гривуазного века на общественно-политическую сцену вышла дама. Влиятельная дама. Супруга важного сановника, магната. А также пользующаяся бешеной популярностью куртизанка. Дамы, выходя из домашнего затвора, начинали жить собственной социальной жизнью, создавая такую форму самостоятельного бытия, как салон. Салон, соединённый с будуаром. Будуар, соединённый с альковом. Вектор церковной политики начал медленно, но неуклонно изменять своё направление: этого требовала сама жизнь, наступившие перемены в обществе, его структуре. Церковный политик больше уже не мог оставаться плохо выбритым грубоватым мужиком в нечищенных сапогах, который хлещет вино прямо из бурдюка и, обсосав баранью ножку, вытирает засаленные пальцы если не о скатерть (при отсутствии оной), то о сутану.

Да и, собственно, в галантном веке мужское светское общество влиятельных господ потеряло всякий интерес к церковным вопросам. Сами понимаете: Вольтер, энциклопедисты, прекрасные пейзанки в шнурованных корсажах… И так аббаты переключились почти исключительно на дам, на работу с «женской аудиторией» — праздной, восприимчивой, но, если судить по результативности, более чем влиятельной. Оговорюсь сразу: скабрёзный элемент изначально имел в такого рода отношениях ничтожную (если не сказать — нулевую) роль, поскольку сексуальная жизнь католического священника веками катилась по хорошо укатанным рельсам: целибатных кюре и монсиньоров традиционно удовлетворяли (во всех смыслах) чистенькие простолюдинки: для постоянных отношений всегда существовали стационарные экономки, для отношений окказиональных — всё те же пейзанки, по-своему (ну да, очень уж по-своему, конечно!) скромные и удовлетворявшиеся скромным «гонораром» в виде ленточек, подвязок и, самое большее, пары монет.

Это я говорю к тому, чтобы читатель ничего не романтизировал: в общем и целом господа аббаты во всяких разных маркиз не влюблялись. Потому что маркизы, как правило, были особами капризными, тощими, чахоточными и, в случае чего, способными к доносительству. Так что вступать в интимные отношения с дамами света и полусвета было для аббатов, как правило, и накладно, и чревато, а потому если они, аббаты, и начинали свою карьеру в альковах, а не в салонах, то происходило это, как правило, по зову не души и даже не плоти, а из соображений, так сказать, «производственной необходимости». В том только случае, что иного хода в салон, кроме как через альков, для господина аббата не существовало.

Итак, дама (ещё задолго до эпохи массовой эмансипации) заняла в общественной жизни отдельное, особое, автономное место, и потому для работы именно с этой клиентурой церковные дипломаты были вынуждены вырабатывать тоже особый, специфический кодекс поведения, включающий в себя «всё новое»: новые манеры, новый язык, новую внешность и даже новые одежды. Во-первых, чтобы нравиться дамам и, соответственно, иметь шанс завоевать у них влияние, господин аббат должен быть, чисто внешне, «интересным мужчиной» — то есть и не тучным апоплексическим каноником былых времён, но и не измождённым бесплотным аскетом с блуждающим в небесах взором и слабенькими ручками. Ну уж нет: начиная с эпохи гривуазного века в этом смысле начал складываться культ Аполлона с молитвенником и Геркулеса с тонзурой — такого, чтобы при одном взгляде на него, на его скульптурные мышцы, прекрасно вырисовывающиеся под шёлковой пелериной, всякая дама внутренне бы обмерла, сказала бы «ах», а её сердце покатилось бы при этом куда-то глубоко-глубоко и низко-низко, застряв где-то в промежутке между желудком и сердцем. А женщина в таком состоянии — это, как известно, именно та «клиентка», которая дошла «до кондиции». В таком состоянии она безусловно откроет своему «духовнику» доступ в самые высокие сферы приятелей её мужа, а также, продав все свои драгоценности скупщику-жиду, с удовольствием передаст господину аббату нехилую шкатулочку с золотыми цехинами. На нужды Святого престола, разумеется, кто бы спорил.

Итак, господин священник эпохи нового времени — это господин священник эпохи кастового фитнеса. «Спорт и католицизм», как говорится по этому поводу в одном романе. Правда, спортзалов и тренажёров тогда не было. Но зато выручали верховая езда и фехтование.

Ну вот, это, так сказать, «история вопроса». А теперь давайте обратим свой взор в родные палестины. Да, с точки зрения «общеевропейских ценностей» Россия — страна, конечно, «закосневшая». В середине девятнадцатого века русские женщины «образованного слоя» только-только начинали, робко начинали, потихоньку отвоёвывать для себя то, чем женщины Западной Европы уже давно успели пресытиться, поскольку там к этому времени обкатанная схема взаимоотношений «аббата и дамы» уже потеряла былую актуальность и, если судить по французским и испанским романам того времени, «работала» только в глухой провинции. Сладострастно-набожные дамы были оттеснены с общественной сцены самостоятельными феминистками и суфражистками. На повестку дня был выдвинут лозунг «Я сама».

…А вот в пореформенной России время расцвета салонов (или, вернее, светски-интеллигентских тусовок) только наступало, отчего фигура «просвещённого духовника» и дамского угодника «в одном флаконе» начинала становиться как никогда востребованной, и для этого существовали более чем благоприятные условия. Вот посудите сами. Общество пореформенной России было, с одной стороны, достаточно секулярным, но и, с другой стороны, достаточно благочестивым, отчего образованная дама чтение душеполезных книг чередовала с чтением достаточно рисковых (по меркам того времени, конечно) романов — и отечественных, и переводных. Далее. «Символ веры», которого, как правило, придерживалась образованная женщина, был достаточно традиционным, православным, а вот сами формы набожности мало-помалу деформировались, дрейфуя то в сторону протестантизма, то в сторону модного в ту эпоху спиритизма. В общем, как вы понимаете, почва для появления когорты аббатов «а-ля рюс» была создана вполне благоприятная.

Правда, в этом деле не обходилось и без казусов, один из которых был зафиксирован Николаем Семёновичем Лесковым в его «Записках неизвестного». Там речь шла об одном простодушном попике, который чрезвычайно ревниво относился к успехам своего коллеги, вооружённого опытом западных духовников и потому исповедовавшего дам «по тонкой методе». Главным оружием этого удачливого конкурента было умение вникать в подробности «женской психологии» и задавать дамам на исповеди подробные вопросы, что, как вы понимаете, скучающим дамам «с запросами» всегда очень нравилось. Ну так вот: простодушный попик, человек самого топорного, бурсацкого, воспитания, взял эту «методу» на вооружение и недолго думая решил опробовать её на деле. Правда, все влиятельные дамы уже давно тусовались вокруг конкурента и потому нашему простецу оставались на долю одни горничные. Ну, пришлось начинать ему с горничной. «Каюсь, батюшка, хозяйские часы скрала», — говорит она. В старые времена он бы её, конечно, только пожурил да накрыл епитрахилью, но вот теперь… теперь надо было налегать на «подробности». Вот он и стал на них «налегать». «А какие часы — стенные или карманные?» — «Карманные, батюшка». — «А что ты с ними сделала?» — «Да проглотила, батюшка». «Чего бы такого ещё спросить… чтобы с подробностями?» — мучительно думает он. И, подумавши, спрашивает: «А какие это часы — с боем или без боя?» Эх, неувязочка…

Но, в общем, поветрие в обществе было именно таким: пока господа занимались политикой и псовой охотой их предоставленные самим себе скучающие жёны занимались искусствами, косметикой и… религией. Правда (по вышеозначенным причинам) образ «русского аббата» на нашей почве так и не сформировался, но вот «дамская специализация» в нашем духовничестве стала складываться совершенно определённая, о чём я и скажу особо.

Рискуя вызвать гнев наших ортодоксов, честно скажу, что я не очень люблю труды (а особенно всякого рода «духовные письма» в виде афоризмов) епископа Феофана Затворника и очень не люблю сочинения Иоанна Кронштадского. Меня, честно говоря, колдобит от самих названий писаний того и другого. «Духовная жизнь и как на неё настроиться» — это труд святителя Феофана. Неприятное, я вам скажу, название, претенциозное, с немалой долей самоуверенности, в общем-то. Потому что «отцы-пустынники и жены непорочны» настраивались на духовную жизнь всю жизнь, а умирали в слезах от сознания того, что ни хрена они в духовной жизни не поняли. А тут, понимаете, эдакий администратор, пусть даже сто раз образованный и тысячу раз благочестивый, сразу всё постиг, сидит себе в мягких креслах и даёт советы… преимущественно дамам. Какие книжки им читать. Какой чай им пить. Какие танцы танцевать. Мелковато, в общем, честно говоря…

Эпохальный труд Иоанна Кронштадского называется так, что… ни сесть, ни встать: «Моя жизнь во Христе». Станиславский с «Моей жизнью в искусстве» был, надо сказать, куда скромнее: то — искусство, а то — Христос. Христос и я. Или, вернее, я и Христос. То ли Брежнев с томиком Пушкина, то ли Пушкин с томиком Брежнева. Ну и, соответственно, аудитория вокруг праведного Иоанна складывалась по преимуществу женская, включая все её слои — от бабок до дам. Истерическая, в общем-то, аудитория (а «истерия» в первоначальном, медицинском, значении — это, если кто не знает, бешенство матки). В общем, сам стиль духовничества Иоанна Кронштадского с его электрическим, магнетическим влиянием на «массы» (а именно ему мы «обязаны» созданием такого позорного института церковной жизни, как «общая исповедь») был стилем глубоко упаднического по духу «Серебряного века» в его нервическим духом истерической «ажитации».

Ну а потом… Потом, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Наступила революция и вместе с ней — эпоха «гонений». Слава Богу, как говорится. Потому что те, кто вышел из тюрем и побывал в ссылках, и сам прекрасно понял, на своей шкуре, и что такое духовная жизнь, и как на неё настроиться.

Однако фигура «русского аббата» оказалась на редкость живучей, что, с другой стороны, и неудивительно: болезнетворные бактерии и паразиты (в биологическом смысле этого слова, разумеется) мимикрируют и приспосабливаются к окружающей среде с удивительной ловкостью. И вот тут, ради экономии места и времени, я расскажу об одном довольно известном современном персонаже, которого многие знают лично, а многие регулярно слушают по радио «Радонеж», залитое густой и липкой парфюмерной слюной широко известного «русского златоуста» отца Артемия Владимирова.

И вот о нём я расскажу подробнее. В своё время я даже училась с ним в одном почтенном учебном заведении. В МГУ. И тоже на филологическом факультете. Правда, в те время его звали Тёма Гайдук. Тёма Гайдук, внук Агнии Барто, отличался откровенными семитскими чертами (которые, впрочем, и сейчас хорошо «читаются» на его благообразном лице несмотря на долгие власы и псевдоокладистую бороду) и был большим профсоюзным активистом. Он учился на отделении, которое было известно под аббревиатурой РКИ («Русский как иностранный») и готовило преподавателей русского языка для иностранцев. РКИ было сборищем «блатных», готовило кадры для КГБ (это было секретом Полишенеля и никем не скрывалось), и его питомцы держались особняком, с особой «распальцовкой». Мы, все прочие, обходили их стороной; они нас, всех прочих, не замечали. Да мы их и не замечали. Но крикливого живчика Тёму Гайдука, вечного находившегося в «цоресе», было трудно не заметить.

Прошло энное количество лет. Юноша Тёма преобразовался в отца Артемия. «Гайдук» был сдан в архив и преобразовался во Владимирова, поскольку Тёма женился на своей однокурснице Лене Владимировой и взял её фамилию. Ну и толку-то? Фамилия фамилией, а вот маслянистые глаза навыкате в карман не положишь. Sapienti sat, как говорится. И вот мне довелось встретиться с отцом Артемием при весьма любопытных обстоятельствах. А дело было так.

Редакция газеты «Московский церковный вестник» отрядила меня к нему за интервью что-то на тему духовной жизни и того, как на неё настроиться. Отец Артемий служил тогда под крылом у покойного митрополита Питирима, в храме Воскресения словущего, что на улице Неждановой. Там тогда в большом количестве тусовалась интеллигенция: оперные певцы, профессура. Доходы у храма были соответствующими. Владыка митрополит подбирал священников «под себя» — «культурных». Тёма Гайдук к числу таковых, безусловно, относился. Что, однако, не мешало ему вести себя как последнему хаму.

Посудите сами. Прихожу я туда после работы. В одной руке — кошёлка с мороженой треской (большая удача по тем временам повальной голодухи). В другой — изящная сумочка с диктофоном. Но отец Артемий «занят». Мне велели ждать. Сижу, жду. Час, другой… Рыбьи головы оттаяли и потекли. Дома от одиночества и бескормицы плачет малолетняя nasha_sasha. Но всё это, как вы понимаете, сущие пустяки. По сравнению с тем, «что такое духовная жизнь и как на неё настроиться». Часа через четыре, ближе к полуночи, из алтаря, шурша сутаной, выплыл духоносный отец. Вокруг него сразу же образовалась могучая кучка дюжих молодцов в чёрных рубашках, но с орлиными носами. «Батюшка, а как же интервью?…» — говорю я. Он сонным взглядом смотрит на меня и нехотя говорит: «Пожалуй… но только сначала нужно поисповедоваться. Вон молодые люди ждут». «Молодые люди» выглядели угрожающе. Спорить было бесполезно. Да и, с другой стороны, исповедь — это такое дело, что оно никогда не повредит. Даже если мороженая треска уже превратилась в мерзкий вонючий кисель. Ну, прочёл отец Артемий соответствующие молитвы и говорит мне: «Пожалуйте». А молодым людям, репликой в сторону, сообщает: «Женская душа, ребята, — штука то-о-о-нкая, женщины исповедуются долго, так что вы уж потерпите».

«Вот, — думаю, — стервец. Окромя его сана, понятное дело. Ну ничего, сейчас потолкуем». Подхожу к аналою. Отец Артемий с видом великомученика приклонил своё ухо. Спросил, в чём я себя обвиняю. Я ему ответила. Ему стало скучно. Потому что он ожидал совсем другого. Потому что обычно духовные чада женского пола рассказывают ему, что такое минет и как на него настроиться. И целомудренный отец Артемий от таких исповедей ловит кайф. А от меня, в этом смысле, никакого удовольствия. И тогда он, ввиду моей непонятливости, начинает мне задавать наводящие вопросы. Примерно в таком вот духе.

— А как у вас с мужчинами?
— Нормально.
— Нормально — это в каком смысле?
—В том смысле, что это не составляет предмета данной конкретной исповеди.
Как насчёт интервью, святой отец?
— Как-нибудь потом, — мстительно сказал он и добавил: — Поликарп, проводите даму.

Поликарп вытолкал меня из храма Божьего едва ли не взашей. Метро уже было закрыто. Пришлось вызывать такси и, при наличии отсутствия наличности, расплачиваться размокшей треской.

Вот так-то. Вот они какие, «русские аббаты» до кучи. Но наше бабьё неприхотливо — любит и таких.

Но об этом как-нибудь в следующий раз.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 41 comments