Лично Максима Леонардовича я видела в первой трети девяностых годов, когда он возглавлял приложение к «Независимой газете» под названием «НГ-религии», абсолютно синкретический по своей направленности листок, напоминавший уже упомянутый форшмак. Тогда, четверть века назад, Леонардович был так же громогласен, хотя его тяжёлые семитские веки были окружены ещё не столь густыми тенями и мешками, свидетельствующими о регулярных возлияниях.
В этом почтенном издании я оказалась транзитом, de paso, следующим курьёзным образом. В тот год я работала в пресмешнейшем журнальчике некогда атеистической, а потом такой же синкретической направленности «Наука и религия», редакция которой, как Ноев ковчег, была наполнена самой разнообразной публикой, спаянной и спаиваемой фигурой его главного редактора, который в своей молодости отирался вместе с Горбачёвым в комсомольских организациях Ставрополья, но потом, в пору своих максимальных карьерных надежд, оказался не у дел и был понижен до должности главного редактора этого богоугодного издания. Г-н Проваторов называл себя православным… где-то глубоко-глубоко в душе, как все бывшие комсомольские функционеры, что не мешало ему нести такую кощунственную ересь, от которой покраснел бы даже Невзоров. «Науке и религии» был выделен, ещё в советское время, очаровательный купеческий особнячок на Таганке, окна которого на первом этаже при вышеупомянутом главном редакторе занавесились плотными шторками, а скрытые от посторонних глаз помещения за этими окнами сдавались, без всяких опознавательных знаков, в чёрную аренду, позволявшую главреду и его клевреткам возводить для себя на Рублёвке красивые здания гражданской архитектуры.
На втором этаже, в самой редакции, царило перманентное пьянство и перманентная говорильня ни о чём — и то, и другое под водительством мудрого кормчего. Ввиду этого я сразу же решила уволиться из этого душеполезного заведения, но поскольку в таком случае на «православную тематику» было бы писать решительно некому, был достигнут неформальный и взаимовыгодный компромисс: я появляюсь в редакции в случае крайней надобности, но регулярно снабжаю её соответствующими материалами упомянутой тематики.
Так, к всеобщему удовольствию, протекло несколько месяцев, пока главному редактору не пришла в голову изумительная мысль «поднять тему» межконфессиональных отношений. «Где у нас в России их можно наблюдать?» — спросил он как-то на планёрке, обращаясь к широкому окну купеческого особняка. И меня осенило: «В Казани», — сказала я, и вопрос о моей командировке был решён немедленно.
Через неделю я вернулась из города моей мечты и ещё неделю тюкала дома, на машинке, пространнейшее эссе, типа повести, в котором романтическое и поэтическое в художественном беспорядке мешалось с ироническими очерками о межконфессиональных нравах. (Вкратце: тогдашняя православная епархия жила на содержании мощной мусульманской общины, субсидировавшей тогдашнего епископа при условии его мышиного существования, отказа от колокольного звона и категорического запрета вести катехизацию среди татар. Да, были тогда такие времена, когда бывшая Татарская АССР грозила превратиться в ещё одну Чечню.)
Прочитав такую повесть, главный редактор, обычно вальяжный, неожиданно начал кричать на предмет того, что я разрушаю межконфессиональный мир, хотя я написала чистую правду, о которой тогда знали все мало-мальски «воцерковлённые» (фу, ну и словцо!) жители Казани.
Неожиданную истерику бывшего функционера я вынесла спокойно, а потом предложила компромисс: извлечь из моей повести, для публикации, только политкорректные, художественно-описательные фрагменты.
Так и было сделано: из своей повести я аккуратно их выстригла, склеила логическими связками, и… путевые заметки под названием «Моя маленькая Казань» были благополучно напечатаны в нескольких номерах «НиР».
Неполиткорректная, то есть критически-аналитическая часть, этой повести так бы и пропала в моих архивах, если бы я не рассказала эту историю в какой-то благочестивой компании, где находилась сотрудница леонардычевской «НГ-религии», которая и взялась доставить аналитическую часть повести в вышеупомянутую редакцию, руководимую нынешним лидером «сосисок и сарделек».
В ближайшем номере упомянутого издания моя статья, действительно, вышла — правда, искромсанная ножницами Леонардовича или его сотрудников и под странным и совершенно не моим названием — «Звон колоколов и призыв к намазу» (до сих пор перепечатывается какими-то доброхотами — вот не лень же сканировать! — в этих ваших интернетах).
Ещё через неделю или две меня вызвала к Леонардовичу его секретарша. Нынешний политический деятель держал в своей дрожащей руке ещё один номер газеты, которую поднесла мне сотрудница. В нём было напечатано, так сказать, опровержение, подписанное тогдашним казанским архипастырем, сурово порицавшим автора «клеветнической статьи» за «измышления», порочащие межконфессиональный мир. Архиерея можно было понять: постсоветский архиерей, как правило, — существо трусливое и привыкшее заметать всякую правду под ковёр. Что можно взять с человека, который не пашет, не сеет, не строит, а только, по большим праздникам, машет кадилом и гордится общественным строем?
Да, но «независимый» Леонардович, этот безоговорочный защитник свободы слова! Его глаза были налиты кровью, но он дрожал — дрожал в ожидании того, что, несмотря на напечатанное «опровержение» тогдашнего казанского секрета Полишинеля, его журналистская карьера может пойти под откос. (В то время перед архиереями очень расшаркивались, безосновательно считая их персонами, пострадавшими от атеизма, хотя к большинству архипастырей это явно не относилось.) Леонардович реально боялся гнева начальства и разжалования, о чём красноречиво свидетельствовали его дрожащие губы.
И это этот-то человек, столько-то лет спустя, рычит этаким независимым львом и постоянно заявляет, что он ничего не боится!
Но история беспристрастна, она всё помнит, как и её неподкупные несторы.
Отсюда следует вывод: не всякий лев, рычащий как лев, является львом. Чаще всего он — заяц со встроенным в гортань аппаратом, имитирующим рык льва.
Тогда как истинные львы религии и политики имеют, как правило, вид незаметный и говорят тихими голосами.
Но именно их-то и любит История.
В отличие от.