olga

Совместность, или Чемодан без ручки

В наивных советских фильмах пятидесятых годов представлялись истории милых девушек, ищущих своего счастья и обретающего его в виде статного и великодушного красавца. После финального поцелуя и счастливой улыбки наступал конец фильма. Второй серии не предвиделось, потому что в ней явно не было бы ничего вдохновляющего, а советских людей полагалось (и это было политически правильно) держать в оптимистическом тонусе.

В браке или в долгом сожительстве рано или поздно выясняется, что спутник жизни, по сути, так же чужд тебе, как любой прохожий Иван Иванович, и, обнаружив его в постели, не можешь не удивиться, почему это субъект лежит неглиже, а не в костюме с галстуком, как и положено постороннему.

И, тем не менее, люди продолжают жить вместе — и опять же по правилу «Мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться», правилу, одинаково пригодному и для частной, и для общественной жизни. Жёны терпят своих мужей потому же, почему и сограждане терпят Путина: следующий же наверняка будет хуже; перемены ради сомнительного удовольствия увидеть новую физиономию бессмысленны.

Марина Цветаева, как известно, была женщиной чрезмерно любвеобильной, но не расставалась со своим недотёпистым, не способным зарабатывать мужем не столько «ради детей», сколько ради привычки к «совместности».

«Совместность» — очень точное слово, подразумевающее, что с этим человеком ты уже привык ехать в поезде жизни в одном купе, несмотря на его болтливость, никчёмность и неудачливость, притерпевшись ко всем «пригоркам и ручейкам» его несносности.

«Люди, даже близкие, даже любящие, так эгоцентричны, самодурны, слепы и безжалостны, что очень трудно сохранить союз двоих, защищённых лишь своим бедным желанием быть вместе» (Юрий Нагибин).

Человеку, как говорил апостол, несомненно, лучше оставаться одному — прежде всего потому, что никакой «близкий» никогда не поймёт твоего самого заветного, самого ценного для тебя самого: бисер самых нежных и чистых твоих воспоминаний и мыслей непременно упадёт в холодное болото непроницаемого равнодушия. В результате остаётся более или менее оправданная житейскими потребностями «совместность» и путешествие по жизни с этим чемоданом без ручки.
olga

Почему я категорически против современной концепции парламентского представительства

Потому что она была некритично скопирована с соответствующих американской и западноевропейских концепций, в свою очередь некритично скопированных с греко-римских.

Таким образом, в случае России мы имеем дело с продуктом вторичной переработки и, так сказать, физиологического рециклинга. Похоже, эту икру не раз ели после того, как она уже, и неоднократно, прошла через чужой пищеварительный тракт.

Вам нравится такая пища?

Обратимся к истокам. Демократическое представительство в Древнем Риме и Древней Греции (при всём различии между ними) предполагало участие в управлении исключительно свободных граждан. Рабы к участию в управлении не допускались — в том числе потому, что у них не было свободного времени, чтобы дискутировать на форуме и в общественных собраниях.

В современном обществе фактические рабы — это практически все работающие «с девяти до шести» люди. У них просто нет времени рассуждать и анализировать. А у кого оно есть? У профессиональных политологов и, как ни странно, у пенсионеров, бездельников и прочего социального шлака.

Следовательно, при строгом применении правила «в свободных выборах могут участвовать только свободные граждане» фактически оно применимо только к таким людям, как, с одной стороны, Шульман и Павловский, и, с другой стороны, к массе пенсионеров, тунеядцев и рантье — то есть к тем, у кого есть свободное время (хотя не факт, что они посвятят его размышлениям об общественном устройстве).

Далее. Демократическое представительство античных систем власти предполагало личное взаимное знакомство граждан. Люди знали друг друга не только по тому, что они говорили, но и по тому, что делали — и делали непосредственно. Ну и как, спрашивается, я могу проголосовать за кандидата Ивана Ивановича, если он не знает меня? С какой стати он надо мной, в этом отношении, «превозвышен»? А при отсутствии личного знакомства люди голосуют за фикции, за физиономии на плакатах, что, при любом раскладе «честных и прозрачных» (привет наивной в своей учёности Екатерине Шульман) выборов, всё равно концентрирует власть в руках тех людей, которым насрать на конкретных избирателей, потому что они их — индивидуально, конкретно — не видят и не знают.

Что, разумеется, не отменяет местного и неформального самоуправления там, где оно реально складывается, то есть в масштабах очень небольшого населённого пункта и небольшого дома (покажите мне, в современных условиях, такие дома и такие населённые пункты!).

Ergo, участвовать в современной ситуации в выборах — значит быть «болваном а старом польском преферансе».

И кого этот жребий устраивает, имеют право, естественно, им воспользоваться.
olga

Дезертирство подлинное и мнимое

Странно, что дезертиров Первой мировой войны принято оправдывать, а дезертиров Второй мировой (в нашем варианте — Отечественной) — осуждать. Под это подводится то «теоретическое» основание, что в первом случае «наши» солдаты воевали на чужой земле, а во втором — на своей.

Как сказать. Для тамбовского, скажем, крестьянина Галиция четырнадцатого года мало отличалась от Карелии или Украины начала сороковых. Скажут, что во втором случае речь шла о «советской стране». Теоретически. Практически родина — это всегда «грядка лука в огороде, сажень улицы в селе», и крестьянина не раздражает только та власть, которая не покушается на эту грядку, на его яблони и на его скот. А «цвет» этой власти волнует мало. Равно как и её политические и идеологические постулаты.

Возьмём нашу деревню. До войны в ней жило около сорока человек, из которых рабочих мужиков было, полагаю, не менее десяти. И двое из них, сколько могли, отсиживались в подвалах, спасаясь от принудительной мобилизации. Такая же картина была и в соседней деревне. Конечно, бедолаг со временем выследили; добрые люди настучали куда следует, дезертиров посадили, но они выжили. Но зачем, спрашивается, погубили других? Какой, чей героизм в том, что их, как скот, бездарные и тщеславные «советские» маршалы уничтожили «подо Ржевом»? В России крестьян в солдатских шинелях начальство никогда за людей не считало.

И, тем не менее, вся мощь советской пропаганды дезертиров осуждала. И даже такой криптоантисоветский автор, как Валентин Распутин, накатал такую насквозь фальшивую повесть, как «Живи и помни» — про крестьянку Настёну, которая, забеременев от законного мужа, ставшего дезертиром в ходе войны, под давлением обстоятельств, во избежание позора утопилась в реке с ещё не рождённым ребёнком. Какая чепуха! Как это далеко от действительности!

Так что, думаю, показное осуждение дезертирства связано не с пресловутым патриотизмом, а со стадным чувством.

Патриотизм, в самом настоящем смысле, и состоит в том, чтобы не бросать родные дома, а родную землю своих деревень не превращать в пустыню, заросшую бурьяном. Вот эти, бросающие, и есть настоящие дезертиры.

И странно, что насквозь фальшивый Распутин вместо описания мифической Матёры (электричеством-то он пользовался охотно, но при этом почему-то осуждал гидроэлектростанции) не задумался о причинах массового дезертирства крестьян из тех «матёр», которым не угрожали никакие ГЭС.
olga

Просвещенческие иллюзии Екатерины Шульман

Нет, думаю, людей, которые относились бы без симпатии к Екатерине Шульман, счастливо сочетающей в себе облик дамы, приятной во всех отношениях, с замечательной эрудицией, чувством юмора, аналитическими способностями и умением просто излагать сложные вещи.

К числу недостатков, на мой взгляд, относится только пулемётная скорость речи, которая уже на двадцатой минуте её выступления начинает действовать усыпляюще, и общественно-политический оптимизм, основанный на чисто просвещенческой, архаичной и давно дискредитировавшей себя вере в то, что правильно действующие политические институты несомненно приведут к общественному прогрессу. Как говорится, «измените общество, и пороков не будет».

Да, но что такое общество и сложно ли оно устроено? Общество — это совокупность людей, но люди устроены примитивно. Если ими движут идеи и вера, то это, как мы знаем из истории, чревато религиозно-идеологическими диктатурами, но если идеи и вера ими не движут, то ими движут «идейки» и, самое главное, страсти, то бишь пороки, сводящиеся к основным — похоти, алчности и тщеславию в разных их сочетаниях. Предположим, что мечта Екатерины Шульман сбудется, и выборы станут «честными и прозрачными». Что из этого воспоследует? — Что граждане «честно и прозрачно» выберут или демагогов, или себе подобных нравственных уродов. А если так, то ради чего пластаться? Как говорится, «мириться лучше со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться». Зачем тратить быстротекущую жизнь на бессмысленную смену физиономий и декораций? Зачем? Ради движухи?

Видимо, Шульман полагает, что движуха, движ лучше маразматического застоя. Разочарую её: «оба хуже». Если человеческая природа не меняется, «оба хуже», и жизнь растрачивается на сомнительные эксперименты, в процессе которых меняются только физиономии собак «демократического представительства», но «ошейники», то есть их пороки, антропологические изъяны, остаются теми же самыми.

И уж следить за перемещением лягушек в пруду не в пример интересней, чем за этой псевдополитической ротацией.

Хотя, конечно, при известном расположении можно описывать и движение человекоподобных земноводных в застойных водах так называемой «общественно-политической жизни» — описывать, защищать диссертации и тем самым повышать свой индекс цитируемости.

Почему бы и нет? «Кто к чему приставлен», как говорится.
olga

Друзья мои — кошки

С людьми тяжело: им приходится долго объяснять простые вещи, но они всё равно не вкуривают. Так называемые «домашние животные» понимают всё без слов, с одного взгляда, чистой интуицией. Так, без слов, понимают друг друга и ангелы. Поэтому кошек можно считать идеальными друзьями.

Вообще, как я заметила, уровень воспитанности или невоспитанности кошки точно отражает соответствующий уровень её хозяина. Когда кошка беспричинно вопит благим матом, это определённо говорит о невоспитанности, несобранности и разболтанности её хозяина.

Обе мои кошки настолько малословны, что можно подумать, что они принесли обет молчания. Когда они голодны, то просто садятся, в смиренной позе, около пустой миски и тихо ждут. Если я не замечаю их безмолвной просьбы, то они тихо удаляются или ложатся спать.

У бабушки и внука — совершенно разные характеры. Манюня умна, хитра, осторожна, не ввязывается ни в какие кошачьи разборки, наблюдает их со стороны, зато Тотоша, он же Тотон Мульевич Хрюкин, занят, как Том Сойер, исключительно «войной и любовью», и из своих экспедицией возвращается в совершенно невозможном виде. Но при этом он — образец истинного мужчины, он герой и стоик.

Например, позапрошлым летом, явившись из каких-то дальних походов, он лёг на диван, в ногах, и в таком положении пролежал недели две, аккуратно сходя с него только для того, чтобы покушать и сходить до ветру. Если бы Тотоша был человеком, то я бы подумала, что на него напала меланхолия или что он страдает от неразделённой любви. Но Тотоше, к счастью, неведомы такие глупости, и я сделала вывод, что Тотоша болен. Однако он ел и пил, и никаких видимых повреждений на его теле не наблюдалось. На третьей неделе я решила почесать Тотоше шейку, чтобы привести его в более весёлое расположение духа, и тут мне открылась страшная картина: его горло представляло собой живую иллюстрацию из анатомического атласа: на его шее не было ни шерсти, ни кожи, и среди кровавого, но не кровоточащего мяса пульсировала большая и совершенно открытая жила. Видимо, отважный Тотоша сцепился с собакой, собиравшейся перекусить его горло, но вовремя унёс свои кряжистые лапы.

Таким образом, две недели мужественный кот, не издавая ни стонов, ни жалоб, находился между жизнью и смертью и, не имея возможности зализывать свою страшную рану, положился, видимо, на Провидение, и оно его — за его мужество и терпение — помиловало.

Ни один ошейник не держится на Тотоше больше двух дней, и нет тех репейников, которые не украсили бы его шкуру, как наградами. Боевым шрамам и болячкам Тотоша давно потерял счёт. На мази, капли и дезинфицирующие таблетки я извела целое состояние, но господин Хрюкин всё равно похож на заслуженного гладиатора и имеет две дополнительные клички — «Рыльский», в честь героя сериала «Гусар», и «Гонзо», в честь очаровательного уродца из Маппет-шоу.

Тотон Мульевич не ловит мышей: эти женские забавы его не интересуют. Его интересует только война, и всякому встречному ухоженному коту он с гордостью говорит на своём языке: «Ты — жалкое создание, игрушка бесхвостых, а я — мужчина. Подерёмся?» Нет, таких охотников нет, и, чуя в лице Тотоши страшного соперника, посторонние коты превентивно залезают на дерево.

Власть далась Тотону Мульевичу дорогой ценой, но она ему далась.

P. S. «Я предпочитаю быть один в обществе свиней, чем среди людей», — говорил Гоголь, когда его спрашивали, почему у себя дома он хрюкает.
olga

Автор и переводчик

Перевод художественного текста – практически всегда больше произведение переводчика, чем автора.

Решительно нет. В переводе прозы переводчик должен быть прозрачен; он должен уловить, изучить стиль автора, а в работе умалиться до полного нуля, до состояния абсолютно прозрачного кристалла, пропускающего, так сказать, лучи авторского стиля. А поэзия больше похожа на всё-таки переложение, но и здесь Маршак несравненно выше Чуковского: Маршак гениально приспособил звучание английского стиха к русскому, но не нёс стилистической отсебятины, как Чуковский.

(Мой ответ на:

https://anairos.livejournal.com/184708.html?media&utm_source=ljtimes)
olga

Несмываемое клеймо богемы

Мамонов последних лет, несмотря на свой вид блаженного старичка, так и оставался человеком богемы, а богема живёт эмоциями (и хорошими, и дурными) и не имеет навыка рассуждать. В последние годы своей жизни он читал святых отцов (как для себя, так и, в виде аудиокниг, для других), но это сугубо аскетическое чтение странным образом не прибавило ему рассудительности. По крайней мере — по текущим вопросам. Ну, например.

Приветствуя (ну да, с «патриотических позиций») аннексию Крыма и посещая его, со своими концертами, в качестве «российской» территории, он говорил так:

«Мы нужны Западу и америкосам распущенные, ленивые, релаксовые... в "Макдональдсах" сидящие и жующие, — чтобы взять нашу землю и на ней устроить правовое государство. Россия вымирает по миллиону в год. А мы не сдаёмся. "Вырвали" (Крым) — и правильно сделали».

Судя по этому высказыванию, можно подумать, что автор этой реплики вовсе не читал святых отцов, а целыми днями, помимо многочасового слушания виниловых пластинок (как это может нравиться, и в таком объёме, человеку, «отрекшемуся от мира», понять трудно, но богема есть богема, у неё своя, нелинейная логика), смотрел ток-шоу Скобеевой и Соловьёва.

Давайте посмотрим. Можно подумать, будто россиян сделали «распущенными, релаксовыми и жующими» какие-то мифические «америкосы» и будто за каждой нашей Людой и каждым Вадиком стоит агент Сороса и насильно гонит его в «Макдоналдс» или заставляет часами смотреть дебильные шоу типа «Маски». Это совершенно порочная, никак не связанная с жизнью теория, за большие деньги распространяемая официальными пропагандистами и — пока бесплатно — рвущимися к власти псевдолеваками (а на деле — типичными манипуляторами-буржуа): теория того, что «наш народ» добр и наивен, но его соблазняют какие-то «америкосы». И зачем? — «Чтобы взять нашу землю». Так она уже и так взята — и совсем не «америкосами», а самыми настоящими «соотечественниками». (Если бы Мамонов при жизни меньше сидел в роскошно оборудованной студии своего просторного дома, а прошёлся бы пешочком по его окрестностям, окрестностям той же Вереи, то он бы узнал, какому «маркизу Карабасу» принадлежит родная, так сказать, земля: там, где из неё можно выжать хоть копейку, она принадлежит отравляющим её, ради мгновенных прибылей, латифундистам отечественного происхождения; там же, где копейку из неё выжать нельзя, она заросла бурьяном и борщевиком, и ни «Запад», ни «америкосы» на неё не претендуют.)

Далее. В слова «правовое государство» Мамонов, в этой реплике, явно вкладывал осуждение и презрение. А какое бы государство его устроило? — Бесправное? Действующее по произволу? С полностью отсутствующей судебной системой? (Кстати сказать, она не столь коррумпирована, как нередко говорят, и там, где не затрагиваются интересы «больших людей», работает вполне прилично и, как правило, выносит адекватные решения.)

Россия вымирает по миллиону в год. А мы не сдаёмся. "Вырвали" (Крым) — и правильно сделали».

Этот набор взлохмаченных мыслей комментировать вообще трудно. Депопуляция и России, и Европы, при всём её кажущемся благополучии — это объективный процесс, но остановить его можно, как ни странно, не пособиями и не подачками, а возвращением в жизнь осмысленности. Детей обильно рожают в самых неблагоприятных условиях и не рожают в самых комфортных. А зачем их рожать в лишённом смысла и направляющей идеи обществе потребления? Какое «наследство» в виде смысла, веры или устремлённости им передать? И уж «вырыванием» Крыма этот процесс депопуляции никак не остановить, потому что это «вырывание» полуострова из чужой территории, это политико-экономическое мародёрство не только не дало «простым людям» ничего хорошего, но и лишило его жителей пресной воды (о чём можно было без труда догадаться заранее, только взглянув на карту Крыма), и чудовищно усугубило засирание его территории и акватории Чёрного моря.

В общем, «осёл останется ослом, хоть ты осыпь его звездами». В том смысле, что чтение святых отцов, безусловно способствуя личному покаянию, нисколько не помогает обретению рассудительности там, где богемное сознание, хотя и поменяв внешние одежды, так и остаётся богемным — то есть, по сути, совсем не сознанием, а винегретом из чужих агиток.
olga

Две судьбы

Показателем того, что так называемая «воцерковлённость» соотечественников является смесью идолопоклонства, невежества и суеверий, является культ гражданина Романова Николая Александровича, которого почему-то на иконах изображают в царском венце, хотя этот «хозяин земли Русской» добровольно отрёкся от своего царского достоинства и соответствующих обязанностей. За что его канонизировали, совершенно непонятно. Разве он был мучеником и страстотерпцем? — Нет, как известно, до самого расстрела он жил в достаточно комфортных условиях; не подвергался пыткам и не голодал. Разве он был исповедником веры? — Отнюдь; он был обычным «воцерковлённым» обывателем. Да, его, уже в качестве частного гражданина, расстреляли вместе с семьёй. Да, но в восемнадцатом году людей расстреливали тысячами, и зачастую семьями, расстреливали и «те», и «эти». Но разве их кто-то канонизировал?

Более того, гражданин Романов был самым настоящим дезертиром, достойным не прославления, а — за самый факт своего дезертирства — как минимум порицания. Какой же это «хозяин земли Русской», который добровольно — из малодушия, от усталости, из-за профнепригодности, не суть важно — «бросил землю на поругание врагам»? Представьте себе ситуацию: к хозяину имения является делегация из его крепостных и лакеев во главе с главным буфетчиком и говорит: «Слышь, барин, ты тут всем не нравишься. Не уйти ли тебе со двора? А мы тут пока устроим временное правительство из граждан лакеев». И хозяин кивает головой, подписывает какую-то бумажонку, написанную лакеями, надевает шляпу, сажает своё семейство в экипаж и уезжает куда-то в гостиницу.

Но разве это хозяин? Это какой-то мудаковатый гражданин, по-моему. И чем отличается, по сути, эта гипотетическая сцена от реальной ситуации на станции с говорящим названием «Дно»? Какая-то депутация граждан зашла в вагон к самодержцу и попросила его, в самой вежливой форме, передать просранную им власть более способному. И что же? Разве самодержец их прогнал? Нет, он их выслушал, согласился с их доводами и с облегчением вышел из вагона частным человеком и, по сути, дезертиром. А дезертирам, как мы знаем, следует расстрел. Юровский не Юровский, Свердлов не Свердлов, Ленин не Ленин — это не суть важно, это мелочи. Атиллу называли «бичом Божьим». Вот и здесь произошло то же самое: приговор дезертиру был вынесен Богом, а в чьих руках и по каким видимым причинам оказался пистолет как орудие бессудного расстрела — это уже исторические детали.

Да, но чествуя этого дезертира, наш «благочестивый народ» в упор не видит настоящего святого царя, мученика и страстотерпца — Павла Петровича, Павла I. Никто его, кроме автора этих строк, не почитает, никто не читает ему акафистов, никто не устраивает крестных ходов в Петропавловский собор, где покоится зверски (зверски избитый и удушенный, а не безболезненно расстрелянный) убитый царь. Вот уж Павел Петрович знал, что его царский долг возложен на него Богом и что это бремя невозможно, даже под пытками, снять с себя, как старую надоевшую шляпу. «Вы можете меня убить, но я умру вашим императором», — заявил он заговорщикам в Михайловском замке. И он погиб страдальцем, но с честью — воином долга на боевом посту, а не дезертиром.

В отличие от.

Да, наш скрепоносный народ настолько «воцерковлён» и настолько, в связи с этим, «начитан» в житиях святых, что ему почему-то не приходит в голову сопоставить две эти судьбы и, при всей его любви к крестным ходам, радикально изменить их направление в сторону Петропавловского собора.

Правда, для самого процесса сопоставления требуется как минимум голова.

Однако, как в том анекдоте, «чего нет, того нет».
olga

О вреде нерассудительности и лжемиссионерстве

К Богу приходят или не приходят по-разному и разными путями, однако бывшие актёры, «воцерковившись», утомляют своей старческой назидательностью и, кажется, по-прежнему лицедействуют на всё той же сцене, но в новом амплуа и в новом костюме в виде покаянного вретища, от которого совершенно явственно пахнет фальшью — настолько, что хочется спросить: «А в каком цеху киностудии вам пошили этот костюм?». Особенно неприятное впечатление производят в этом амплуа дамы, типа Екатерины Васильевой и покойной Екатерины Градовой, тем более что их жеманное телемиссионерство щедро оплачивалось, в качестве нагрузки к рассказам о прошлой — как минимум суетной — жизни.

У покойного Петра Мамонова было, на мой взгляд, два творческих таланта — непревзойдённого мима и оригинального рок-поэта. Например, песня «Муха — источник заразы» — это, на мой взгляд, неувядаемый шедевр антропософии и интуитивно-религиозное (ещё в те-то, разгульные, времена) обоснование социофобии, своего рода мальтузианства:

— Муха — источник заразы, —
Сказал мне один чувак.
Муха — источник заразы?
Не верь, это не так!
Источник заразы — это ты.
Муха моя, как пряник —
Толстая и блестит.
Муха моя, как пряник,
Имеет опрятный вид.
Не то, что ты —
Источник заразы.
<…> Вместо мухи прихлопнуть
Надо было тебя.


(Не говоря о том, что слова

Муха моя, как пряник —
Толстая и блестит.
Муха моя, как пряник,
Имеет опрятный вид.


изумительны по своей образности и достойны Гоголя.)

Безусловно: источник заразы — экологической, нравственной, всякой — это человек. Все Божьи твари «имеют опрятный вид»; не имеющая бессмертной души кошка тщательно закапывает свои экскременты, птицы поддерживают в гнёздах идеальную чистоту, и только человек — индивидуально и коллективно — превратил свою среду обитания в отхожее место, гадит на земле, под землёй, на небе и в космосе — настолько, что, похоже, целью научно-технического развития является стремление гадить всё больше и больше, всё дальше и дальше, разнося своё говнище даже в самые дальние галактики. Похоже, что руководящая идея человека и человечества — это глобальное засирание абсолютно всего, и новые открытия делаются исключительно для того, чтобы максимально расширить этот радиус засирания.

Впрочем, вернёмся к Мамонову. Говорят, что он был хорошим актёром. Знаете, хороший актёр не стал бы сниматься у Лунгина. Зачем? Чтобы становиться марионеткой в руках этого патологического русофоба, обслуживая его кривые, убогие и неприятные идейки? Так что в этом отношении у Мамонова не было ни чутья, ни вкуса, и он с упорством, достойным лучшего применения, снимался у этого токсичного субъекта. Почему? — А потому что талантливый человек, вопреки расхожему мнению, талантлив не во всём, а только и исключительно в том, в чём он талантлив; стоит ему выйти за пределы своей сферы, в нездоровой попытке творческой ненасытности — и он становится… полезным идиотом. Это относится к ролям Мамонова в фильмах «Такси-блюз», «Остров» и «Царь» всё того же Лунгина. В первом из них проводилась та вредоносная идейка, что талантливый человек может жить как свинья, но его природный талант всё равно воссияет; «Остров» — это какая-то патологическая истеричная достоевщина с пародией на монашество; «Царь» — не менее патологическая, но уже историософская, так сказать, агитка с осуждением «душегуба» Ивана Грозного. Это ж насколько ограниченным нужно было быть человеком, чтобы не сличить сценарный образ царя с историческим! Однако психованность, как известно, заразительна, и неискушённые люди, видимо, поверили, что Иван Грозный действительно был таким, каким Карабас-Барабас заставил его сыграть свою ничего не соображающую марионетку, то есть Мамонова!

Вот такая вот ирония судьбы: то, в чём покойный зачем-то покаялся (то есть, в частности, в своей рок-поэзии), блещет свежей оригинальностью, а то, что он, видимо, считал своим вкладом в христианское миссионерство (роли в «Царе» и «Острове»), оказалось абсолютным позорищем и, по сути, поруганием.

Что из этого следует? — То, что человек, верующий искренне, но без рассуждения и понимания, рассчитывающий исключительно на интуицию и не подключающий голову, участвует, в силу своей ограниченности и нездоровой восторженности, в недостойных действах.
olga

Такая вот ирония судьбы

Если верить поэме Блока «Возмездие», на склоне лет «больной и грустный Достоевский» «с Победоносцевым дружил». Достоевский, со всем его тщеславием, был волен считать Константина Петровича своим «другом», но сам Константин Петрович его наверняка таковым не считал; эту «дружбу», похоже, навязал обер-прокурору император (с целью использования тщеславного литератора в интересах государственной пропаганды, разумеется), и обер-прокурор не посмел перечить.

Известно, что на склоне лет Достоевский стал очень набожным и, как принято говорить на современном новоязе, «воцерковлённым», что не мешало ему оставаться самым фантастическим еретиком, и в этом смысле Лев Толстой, открыто отрекшийся от Церкви (вернее, отрицавший её полезность для него лично), был не в пример честнее.

Как известно, этика и эстетика Достоевского формировались из совершенно невозможной мешанины разного рода литературных пристрастий, от Диккенса до Сада. От Диккенса Достоевский позаимствовал филантропическое умиление, а от Сада, как нетрудно догадаться, садизм. На этой ядовитой почве и произросли патологические образы Великого инквизитора; помещика, затравившего собаками крестьянского мальчика, и хромой истерички, которая, попивая ананасовый компот, была бы рада наблюдать за мучениями распинаемого ребёночка. И вся эта патологическая дребедень подавалась, разумеется, под знаком «великих вопросов» христианства.

Однако христианство никогда не ставило никаких вопросов о «слезинке ребёнка». Грешный мир — юдоль плача для всех, и слёзы людские, как верно заметил Тютчев, льются в нём днём и ночью, неисчислимые, неисцелимые — и по самым разным причинам, причём, как говорил митрополит Филарет (Дроздов), лозу на грубом теле простолюдина перенести легче, чем «тонкое страдание в духе». Кроме того, Достоевский был одержим бессмысленной и, прямо скажем, тлетворной идеей «вселенской гармонии». Боже, какая гармония может существовать в мире, который «во зле лежит»? Зачем растрачивать жизнь и душевные силы на эту нелепую фантазию? Зачем соблазнять ею «малых сих»?

И теперь представим себе Победоносцева — человека кристальной и, что не менее важно, умной, рассуждающей, основанной на изрядной образованности светского и духовного толка православной веры, — вынужденного иметь дело с таким… чудаком. Ну не переубеждать же психически нездорового человека, рискующего забиться в эпилептическом припадке в присутствии цесаревичей? Видимо, император поручил Победоносцеву попытаться использовать Достоевского, с его публицистическим пылом и влиянием на известные образованные слои, в качестве полезного идиота консервативной идеи. Считается, что Победоносцев был консерватором. Не совсем так. Он совершенно отчётливо, одним из немногих, понимал, что этот «Титаник» российского самодержавия плывёт на всех парах навстречу своей шумной погибели, и только поэтому считал, что следует избегать суеты и беготни по накренившей палубе этой обречённой громадины. От самодержавия уже несло трупным запахом; потому-то Победоносцев и выступал за «подмораживание» — из санитарно-гигиенических соображений — этого медленно, но неуклонно разлагающегося трупа. Константин Петрович не строил никаких иллюзий ни в отношении власти, ни в отношении народа, но на своём посту делал всё, что было в его силах, ради сохранения здравой веры и здравого ума в тех немногих, которые ещё не участвовали в этой пляске смерти.

А Достоевский тем временем нёс невозможную чепуху про то, что государь должен возлюбить народ, а народ — государя, и что Христос настолько прекрасен, что он хорош и без истины (можно себе представить, как от этого утверждения передёргивало Победоносцева, который держался Евангелия и потому хорошо знал, что если Христос — это не «Путь, Истина и Жизнь», то это никакой не Христос, а какая-то болезненная химера).

И что мы имеем в итоге? — То, что болезненного литератора чествуют во всём мире, а от великого Победоносцева осталась только чёрная легенда про «совиные крыла» и заброшенная могила во дворе питерской больницы скорой помощи, на месте территории снесённой церкви.

Такая вот ирония судьбы.