По ходу дела

О сколько мусора в сей скорбной голове!
Поправ уставы, правила, законы,
он верит только самому себе,
считая самого себя Нероном.

Горят леса, пылают города,
дома уже в руинах, гибнут дети…
Но он твердит: «Желаю навсегда,
Желаю завладеть и тем, и этим!»

Всё это было бы кошмаром, миражом,
легендой, мифом, бредом, страшной сказкой,
но странам он грозит своим кривым ножом
и в карту мира тычет он указкой.

Последняя просьба старого лирника

Кто б перевёл меня через майдан
в то чисто поле, где светло и тихо,
где вьются пчёлы, где цветёт гречиха.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан,
где лишь шумят, божатся и воюют.
Я в тишь уйду, и в тишине умру я.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан,
где все галдят, где суетятся бабы,
а я бессилен, жалкий, нищий, слабый.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан,
где всё враждой и ненавистью дышит,
и где никто и никого не слышит.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл меня через майдан
на тот простор, где мёдом пахнут травы,
где свежим ветром полнятся дубравы.
Кто б перевёл меня через майдан.

Кто б перевёл... Кто даст ему ответ?
Толпа его стеснила, сжала, смяла,
и на майдане замертво упал он
и не узнал, что поля больше нет.

Снится мне сон: вижу солнце и поле,
пойменный луг и стога на лугу.
Радость, простор, бесконечная воля…
Я, молодая, куда-то бегу.

Как всё привычно, и как всё знакомо!
Хлопает платье на свежем ветру.
Запах хлебов, запах отчего дома…
Я никогда, никогда не умру.

Слышу вдали грохотание грома,
стрёкот и шум, слышу ржанье коня.
Как всё привычно, как всё мне знакомо.
Бабку хоронят. Неужто меня?

Господи Боже, но как же уныло!
Как сиротлив этот жалобный звон!
Вижу людей, вижу землю, могилу,
слышу вдали погребальный канон.

Я расцарапала дерево гроба,
я всем кричу: «Подождите пока!»
Но надо мной наметает сугробы,
рядом, в полях, замерзает река.

На полуразрушенном парапете памятника героям революции городка Горохова, состоящего из двух перпендикулярных улиц, Ленина и Урицкого, и базарной площади со старинными торговыми рядами, сидел оборванец в дырявом и потёртом буром плаще и что-то рассказывал толпившимся вокруг него немногочисленным пенсионерам.

Из проезжавшей мимо, тихим ходом, патрульной машины вышли двое полицейских — молодой Серёга и пожилой Селиваныч.

Растолкав кучку пенсионеров локтями, он подошёл к памятнику. Зная крутой нрав Селиваныча, старики и старухи засеменили в разные стороны.

— Это что за незаконное сборище? — спросил Селиваныч оборванца. — Чего ты там бормочешь?

— Блаженны миротворцы, ибо их есть Царство небесное, — ответил он.

— Это какие такие миротворцы? — грозно нахмурился Селиваныч. — Пацифист, что ли? Агитатор?

— Не, погодите, — вмешался Серёга. — Миротворцы — это же мы. Значит, он за наших.

— Все наши выступают на санкционированных митингах, — резонно возразил Селиваныч и вынул из нагрудного кармана засаленный блокнот. — Имя? — спросил он, грозно воззрившись на оборванца.

— Иисус.

— Я же говорю, нерусский, — ответил Селиваныч, обращаясь к Серёге. — Фамилия?

Бродяга пожал плечами.

— Во даёт, — возмутился Селиваныч. — Бесфамильный он. А отчество-то хоть есть?

Странник подумал и ответил:

— Ну, можно сказать, Иосифович.

— Я же говорю, жид, меня не обманешь. От них, Серёга, вся порча, от жидов и интеллигентов. Был тут у нас один, программист из Москвы, Борис Маркович, домик тут снял, думал, его не вычислят. Но я как услышал, что он «Эхо Москвы» слушает, так вышиб дверь и выбил ему два зуба. Так что теперь у нас снова всё тихо: Маркович на следующий день уехал, а «Эхо» это поганое закрыли. Теперь у нас остались одни патриоты, все одобряют и поддерживают.

— Так с этим-то что делать? В участок?

— Нет, ну его к лешему, пиши там бумаги про этого бесфамильного, посылай запросы…. Начальство за такой геморрой по головке не погладит. Знаешь что, Серёга, давай-ка мы его сплавим в соседний район, хоть в Тестово: там у меня кума живёт, давно просила приехать к ней и забрать мешок картошки, а то она пожухнет и прорастёт.

Оборванца загрузили в воронок, довезли до поворота на Тестово и высадили у дорожного указателя.

— Вот теперь он тут пущай воронам проповедует, — удовлетворённо сказал Селиваныч, и стражи правопорядка поехали дальше, к куме за картошкой.

Выходя субботним утром из подъезда своей обшарпанной пятиэтажки уездного города Н., пенсионер Тимофей Кузьмич прочитал приклеенное к входной двери объявление следующего содержания:

«Завтра, в воскресенье, в 12.00, на площади перед мэрией состоится День народного ликования. Явка всех жителей с паспортами строго обязательна. Тем, кто не явится, отключат водоснабжение».

Рядом остановился сосед и ровесник Кузьмича, Пётр Иванович, направлявшийся в ближайший магазин за хлебом и пакетом «Виногора», и, пожевав губами, тоже прочитал грозное объявление.

— Как думаешь, Иваныч, идти надо? — спросил его Кузьмич.

— Пожалуй, от греха подальше. А то вдруг и впрямь воду отключат.

— Да уж, от этих сволочей всего ожидать можно, — согласился Кузьмич.

На следующий день приятели явились в указанное место. При входе на площадь, спешно огороженную железными барьерами, какая-то вертлявая девица из приезжих забрала у них паспорта и буркнула:

— Получите при выходе.

— Ну и дела, — развёл руками Тимофей Кузьмич.

— Да, брат, после обнуления они творят, чего хотят.

Посреди площади возвышалась импровизированная сцена. По ней бегал плюгавый человечек в галстуке патриотической расцветки и орал в мегафон своим подручным:

— Раздайте флаги каждому четвёртому! Уберите отсюда колясочника, он портит картинку! Камера! Почему до сих пор не установили свет? Почему так мало молодёжи и так много стариков, этого социального хлама? Изобразите на своих лицах радостные улыбки, сограждане!

Приятели-пенсионеры скривили свои беззубые рты в вымученной улыбке, больше похожей на гримасу от желудочных колик.

— Всем приготовиться! — закричал плюгавый. — Когда я махну рукой, все ритмично колышут флагами, у кого они есть, а остальные радостно скандируют: «Россия! Победа!»

Ритмичное колыхание обернулось бессистемным грохотом палок, больше напоминавшим треск валежника под копытами стада кабанов, а радостное скандирование — нестройным старческим бормотанием.

После этого началась вторая часть празднества — концерт. На сцену поднялись десять толстых мужиков с кирпичными физиономиями, опухшими от беспробудного пьянства. На одних были гимнастёрки, на других — полосатые сине-белые майки-алкоголички, что символизировало их близость как к народу, так и к десантным войскам. Пропев хорал про батяню-комбата, они нетвёрдой походкой спустились со сцены, после чего на неё поднялись школьники младших классов в пилотках и новеньких плащ-палатках. Звонкими, но нестройными детскими голосами они пропели первый куплет гимна про священную войну.

— Слушай, Кузьмич, а священная война тут при чём?

— А кто её знает? — ответил Кузьмич. — Только, чувствую, надо запасаться гречкой и сахаром. Завязывай, Иваныч, с «Виногором», перекинься на гречку, а то вон оно как…

— Не, без «Виногора» никак нельзя, — отозвался приятель. — В этой стране — и без наркоза….

День народного ликования завершился. При выходе за ограждение всем участникам празднества вернули их паспорта и, в качестве подарка, выдали по коробочке слабительного.

— Это хорошо, — сказал Тимофей Кузьмич, — а то меня запоры замучили.

Иваныч остановился, надел очки и изучил надпись на коробке.

— Ёлки! — воскликнул он. — Так оно уже два года как просрочено. — И бросил коробку в грязную лужу, которых в городе Н. было великое множество.

Кузьмич последовал его примеру.

Водоснабжение ни у кого не отключали. На следующий день трубы лопнули сами собой, потому что их никто не ремонтировал со времён святого и славного пришествия Михаила Сергеевича.

—Дети, тихо! — Марья Ивановна постучала указкой по столу. — Сейчас вместо рисования мы проведём урок патриотизма.

— У-у-у! — недовольно загудел класс.

— Указание сверху. — Острием указки Марья Ивановна указала в потолок. — Сегодня мы поговорим о нашей миротворческой спецоперации.

— Надоело, — подал голос Петя Башмаков. — У меня бабка целыми днями эту туфту слушает.

При слове «туфта» Марья Ивановна нервно сглотнула слюну, но продолжила: — А ты знаешь, Башмаков, как на Украине лютуют националисты?

— Ну и как? — Башмаков, пожевав жвачку, выдул изо рта огромный резиновый пузырь.

Марья Ивановна решила, чтобы не срываться, не отвлекаться на замечания и ответила: — Мальчика в трусиках распяли.

Башмаков заржал и парировал: — Ну и как звали того мальчика? Как его фамилия?

Марья Ивановна покраснела: этого им на политзанятиях завуч не говорила.

— А ещё националисты проводят шествия с портретами одного нехорошего дядьки, который считал, что Украина — превыше всего.

— Ну и что? — подал голос хорошист Лямкин. — У нас тоже проводят шествия с портретами одного нехорошего усатого дядьки, который считал, что русская культура — самая лучшая, а русский народ — старший брат. Какой в этом криминал?

— Но они же проводят свои шествия с факелами! — в отчаянии закричала Марья Ивановна.

— А у нас попы проводят крестные ходы с толстыми свечками, — не унимался Лямкин. — Какая разница? И там, и там — открытый огонь.

— Лямкин! — Марья Ивановна постучала указкой по столу. — Оскорбляешь чувства верующих.

— Ну и кто тут верующий? — спросил Лямкин.

— Сёма Рубинчик, — подал голос кляузник Тараканов. — Его отец по субботам в синагогу водит.

— Ну, это не считается, — отмахнулся Лямкин.

— Тише, дети, без дискуссий. — Марья Ивановна опять постучала указкой. — Всё внимание на доску.

На доске были развешаны увеличенные фотографии разрушенных домов.

— Вот что творят украинские нелюди, — сказала Марья Ивановна. — Уничтожают своих же людей.

— Ну прям, — снова подал голос Лямкин. — Раньше же не уничтожали.

— Когда «раньше»? — спросила Марья Ивановна.

— Ну до этой вашей спецоперации, — ответил Лямкин. — До этих ваших миротворцев было всё тихо и спокойно.

Марья Ивановна побагровела.

Наконец прозвучал спасительный звонок, и дети с гиканьем выбежали из класса на свободу.

В учительской за столом понуро сидела Софья Павловна, учительница пятого класса.

— Нет, вы представьте себе, какие дураки, — сказала она, увидев коллегу. — Я им говорю: «Давайте повторим таблицу умножения», а они мне: «А на фига? В Интернете всё есть».

— Зато мои слишком умные, — вздохнула Марья Ивановна. — С такими того и гляди под статью попадёшь. Прямо хоть из школы уходи.

***

Фошизды держат Мариуполь.
Позор фошиздам и врагам!
Тем, кто не любит наших мудрых
вождей, — тому и стыд, и срам!
Тому — позор и заточенье,
клеймо и суд, штраф и тюрьма!
А тем, кто славит наши Силы, —
тому и денег, и ума
даёт и Бог, дают и власти,
освобождая от напастей!

***

Да здравствует могучий, славный
богатый нефтью наш Союз!
Я, гражданин своей Державы,
уж ни черта тут не боюсь!
Меня уволили с работы,
мне дали в зубы, смяли нос.
Меня преследуют заботы,
и мучает меня понос.
Но я и горд, и я доволен
моей судьбиною вполне.
Мы разбомбили сто заводов
И победим хохлов в войне!

***

Мой скудный мозг забит соломой,
в моей душе сплошная тьма,
но я люблю мою Отчизну,
от президента без ума!
Люблю я наших всех министров,
люблю Росатом и Газпром!
И, гордый этою любовью,
я квашу пиво за столом.
Люблю Андрееву я Катю
и пропаганду, и кино,
моей счастливою улыбкой
мир озаряя заодно.
Сижу один в пустой квартире
я без детей и без жены.
Зато живу в свободном мире,
приветствуя разгар войны!

***

Фошизды мальчика распяли,
убили девочку в подвале,
потом свезли их в Бабий Яр
и там устроили пожар.
Фошизды мира, трепещите!
Мы приготовились к защите,
и к нам спешат на помощь горцы
с большим кинжалом миротворцев.
Спешат сирийцы и афганцы
(они все — наши, хоть поганцы).
Их мусульманский славный меч
снесёт хохлам все бошки с плеч!
Тогда великая держава
распространится уж на славу!

— Алё, это миротворцы?

— А чего надо?

— Я по рекомендации.

— От кого? А, ну да... Так какие проблемы?

— Береговая линия. Желательно всё северное побережье. И километров на двести вглубь.

— Ну, это вам встанет в копеечку.

— Ничего, у нашего патриотического населения ещё полны кубышки. Вон сколько гречки и туалетной бумаги накупили, просто ужас! Его доить — как два пальца... Да мы и не корысти ради. У нас освободительная миссия. Слыхали, как националисты у них там... на береговой линии... лютуют? Мальчика в трусиках распяли.

— Да, за мальчика отомстить надо. Слезинка ребёнка же.

— Это святое! Да мало того: фашисты, форменные фашисты! На нашем языке не говорят, всё на своём, на собачьем. А у них и языка-то, оказывается, нет; так один учёный по телеку сказал... Одним словом, хотелось бы заказать операцию по денацификации.

— Танковая колонна «Голуби мира» подойдёт?

— Да, отлично, только вы её повеселее там раскрасьте — солнышками там разными, цветочками, котиками.

— Ну, это добра у нас сколько угодно. Так счёт присылать?

— Да, ради мира мы ничего не пожалеем. Не оставим и камня на камне.

Об уровне эстетического развития народа можно судить по тому, кто является его, так сказать, кумирами, по тому, кто его представляет. Например, образ Италии воплотила Софи Лорен с её непередаваемым сочетанием красоты, нежности, смелости, простоты и, одновременно, изысканнейшего стиля.

Образ России — вечная хабалка Алла Пугачёва. Но почему же она в своё время приобрела такую популярность и почему жизнь этой дурно воспитанной и лишённой всякого вкуса женщины до сих пор так волнует россиян, преимущественно женского пола?

Очень просто: она воплотила заветный идеал массовых советских и постсоветских женщин. А почему? — Потому что они представлены не такими достойными, как героини Софи Лорен, дамами, а безродными, но наглыми хабалками — продавщицами магазинов, мелкими чиновницами, орущими на посетителей, бабами с сумками, с жуткими начёсами, но с огромным самомнением и вечным «вас здесь не стояло». Пугачёву полюбила наша коллективная хабалка за то, что она — своими лохмами, своими балахонами, своим ором — воплотила её, хабалки, коллективный идеал. Пугачёва отличается от женщины «вас тут не стояло» только богатством и известностью — и потому ничтожные подробности этой ничтожной жизни, протекающей в самом безвкусном на земле доме, так волнуют наших женщин.

Представляю, что будет твориться на похоронах Аллы Борисовны — ад и Израиль: у россиянок отнимут их икону стиля, и они истинно осиротеют.

Россиянин — существо социально и психологически недоразвитое. Больше всего он боится остаться наедине с самим собой и понять, что нужно ему, лично ему, и для чего он живёт, или, как говорил блаженный Августин, обращаясь к Богу: «Вынь меня из-за спины моей». «Спина» россиянина — это набор бессмысленных ритуалов и псевдоценностей, якобы разделяемых сообща, хотя общество разделено настолько, что на самом деле ничто никого не объединяет, а в семье — особенно.

Любой «фальшивый праздник, коммерческое ликование под руководством телевидения» (Бернадетт Пиказо) для него, несомненно, предпочтительней любой неприглядной, но подлинности.

Без абсурдных в своей бессмысленности ритуалов россиянин — как голый. Он строгает салаты и зырит «Огоньки» с опостылевшими глянцевыми старухами не потому, что ему это нравится и приносит хоть каплю веселья, а только потому, что так «делают все». Кто — «все»? Как индивидуалист, никому не нужная молекула, болтающаяся в социуме, может равняться на «всех», которые ему никто? И, тем не менее, он равняется, чтобы занять себя хоть чем-нибудь, потому что если он выйдет из-за собственной спины, то это будет для него такой ужас, такой ужас, и предстоянию перед самим собой он, несомненно, предпочтёт пожизненный ад любого коллективного гадюшника, любого совместного абсурда, похищающего и разрушающего жизнь.