Ольга Щёлокова (regenta) wrote,

Пио Бароха. Бессовестные? (Рассказ)

(Оригинальное название - "Conciencias cansadas")

Из театра я ушёл раздосадованным. Мне было грустно, в голову лезли чёрные мысли. Сколько же там было гадости, сколько свинства! И это меня коробило. Я очутился на улице. Был вечер праздничного дня. Небо было свинцовым, шёл дождь, и в моей душе возникали мутные и вязкие мысли, оседавшие в ней, как мерзкая грязь, что появлялась на улицах, — чёрные, как небо, чёрные, как ночь. Магазины были закрыты, и битком набитые трамваи возвращались в центр, на площадь Пуэрта-дель-Соль. Царило то отвратительное воскресное веселье, которое так докучает нам, имеющим возможность прогуливаться ежедневно, в любой рабочий день. Даже и в этом человек эгоист: его раздражает шумное веселье людей, кочующих по магазинам.

Скрываясь от суматохи, я свернул на узкую улочку и пошёл наугад. Я никак не мог отделаться от воспоминания о театре, и всё ещё мысленно слышал грубые шуточки дешёвой пьески — шуточки, которые превращались в хохот, проходя через пустые головы этой массы идиотов, составлявших публику. Я всё ещё мысленно видел одного из артистов — прямого, как палка, фигляра с плебейской физиономией; он махал руками, корчил рожи и пронзительно вопил. И тем не менее, как мне сказали, он был человеком порядочным, отцом семейства, приличным и достойным, а его жена, хозяйка своего дома, зарабатывала на жизнь тем, что показывала в театре свои ляжки, пока сам он паясничал. А поднакопленные деньги они хранили в ломбарде, и это, бог весть почему, показалось мне странным.

Я продолжал идти наугад, и тут моё внимание привлекла витрина магазина похоронных принадлежностей. Эти магазины вызывали у меня глубокое отвращение ещё с детства и, тем не менее, возбуждали моё любопытство. Торговать украшениями смерти — это же так странно, не правда ли? Забавное это заведение, похоронное бюро — хранилище, музей вещей, которые навевают тоску и, в то же время, кажутся комичными. Гробы всех видов и размеров выставлены там напоказ, словно жестянки с консервами в бакалейной лавке, а на прилавке разложены белые венчики для детей и чёрные венчики для мужчин. А ещё там красуются ангелочки в классических позах, меланхолически созерцающие табличку, на которой написано «Сувенир», потому что в Испании всё, даже и ангелы, — переводное с французского. Да там ещё много всего интересного: и мраморные кресты, и украшения из агата и, в довершение всего, фонарь над дверью.

Оглядев витрину, я стал, через её стекло, рассматривать то, что происходило в самом магазине. Посреди него, около стола, сидела и шила молодая женщина, а вокруг носились двое детишек. Играя в прятки, они укрывались за гробами. Похоже, между ними возникла какая-то потасовка, потому что младший расплакался и кинулся к женщине. Она положила на стол иголку и шитьё и взяла малыша на руки. Мне удалось разглядеть её лицо — смуглое, энергичное и очень доброе. «И почему, интересно, эта торговля не кажется этой женщине омерзительной?» — спросил я себя и, не в силах самому себе ответить на этот вопрос, пошёл дальше.

Тротуар этой улицы был очень узким, и потому мне пришлось посторониться, чтобы пропустить вперёд себя парочку. Они шли под руку. Когда они проходили мимо, я их узнал. То была счастливая семейная пара; их жизнь казалась одним сплошным медовым месяцем. У них была своя ссудная касса, приносившая им обильные доходы. По утрам он занимался своими делами, она прибиралась дома, а по вечерам они, взявшись под руку, прогуливались, бесконечно влюблённые друг в друга. И, разумеется, даже и не вспоминали о жене каменщика, заложившей им две простыни стоимостью в шестьдесят реалов, а они дали ей всего два. «Да разве такие станут страдать от угрызений совести? — подумал я. — Наверняка, нет». И тут мне пришло в голову зайти в кафе, поужинать: дома, наверное, было тоскливо. Сидевший за моим столиком священник пододвинулся ближе и принялся пить кофе, болтая о том, как он играл в ломбер в гостях у своих приятельниц.

Заметив мою рассеянность, священник принялся разговаривать с другим человеком, из-за соседнего столика. А напротив меня сели две посетительницы, приходившие сюда по подписке, ежедневно: мать, толстая, плебейского вида стерва, и её дочка, голубоглазая блондинка с томным личиком и кругами под глазами. Мать выставляла напоказ свою дочку с благочестивой целью её продать. И тем не менее было заметно, что она её любила: она бы наверняка расплакалась, если бы её дочь умерла. Но был ли у неё хоть какой-то намёк на совесть? Чтобы отогнать от себя эти неприятные мысли, я открыл иллюстрированный журнал, и первым делом мне бросился в глаза портрет одного генерала…

А, ну да, генерала! Мне припомнилось, как я его видел, когда он гулял со своими внуками, и тотчас же мысленно задал себе вот какой вопрос: «А мучает ли его совесть из-за тех солдат, которых он послал на смерть в дальние страны? Судя по тому, как он улыбается на этом портрете, ни шиша она его не мучает».

— Да, но тут никто ни в чём не раскаивается, — с возмущением пробормотал я.

— Чёрт побери! — воскликнул, прервав меня, священник. — Чёрт побери! Сегодня же великопостная пятница, а я пил кофе с молоком. Какой кошмар!

Эге, ну хотя бы один тут раскаялся.

Из кафе я вышел в задумчивости. Артист, хозяин похоронного бюро, ростовщик, генерал, священник… Все они казались мне людьми бессовестными. А ещё — адвокат, который обманывает, торговец, который обкрадывает, промышленник, который подделывает, журналист, который продаётся… И тем не менее, подумал я потом, все эти люди, которые крадут, эксплуатируют, обманывают, выставляют себя на продажу, — все они не лишены каких-то хороших черт. И у них тоже случаются самоотверженные порывы и позывы сделать что-то милосердное. Да уж, странное это создание, человек — полуангел, полускотина.
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 40 comments