Фёдор Иванович Тютчев был великим поэтом, несомненно. В двадцатом веке равным ему по глубине и масштабности был разве что Арсений Тарковский. И эта линия, от Тютчева до Тарковского, была, как мне кажется, генеральной линией русской поэзии. Впрочем, в данном случае я не об этом. В данном случае своё похвальное слово я бы сказала о Тютчеве не как о поэте, а как о гении геополитики, умевшем, именно в силу своей выстраданной философичности, видеть и современную ему европейскую историю во всей её совокупности, как единое целое, «под знаком вечности». И дело тут не только в том, что большую часть своей жизни он прослужил Империи, занимая посольские должности в разных странах и городах Европы, где, общаясь с компетентными людьми, всегда имел доступ к свежей и достоверной информации. Нет, дело тут не только в этом. Просто он был — гений, просто гений, видевший глубоко, далеко и высоко. И так — буквально во всём, в любом вопросе. Что и позволяло ему, в общем-то, быть поистине свободным человеком, мыслившим, в отличие от других, на удивление стереоскопически, в полном смысле «поверх барьеров», поверх всякого рода условностей и чьих бы то ни было временных интересов. В доказательство чему я и приведу один факт из его биографии.

Речь идёт о его замечательной статье «Папство и римский вопрос», написанной по-французски и опубликованной 1 января 1850 года в авторитетном журнале «Revue de Deux Mondes». В этой статье Тютчев, будучи человеком непоколебимых православных убеждений, а также последовательным, фанатичным консерватором и пламенным защитником не одной только русской, но и, шире того — общеславянской идеи, тем не менее с удивительным, юношески-романтическим энтузиазмом защищает… институт папства. И при этом он защищает не только этот институт сам по себе, но и тогдашнее его воплощение — Рим, светское государство папы при кафедре святого Петра.

И никакого противоречия, между прочим. По крайней мере мне это абсолютно понятно, и, если бы и в наши дни Рим оставался бы таким, каким он был полтора века назад, то и я бы рассуждала точно так же. Почему? Да потому что мне, как и Тютчеву, так же ненавистен этот гнилой, тухлый и всеразъедающий диффузный либеральный дух, который не мытьём, так катаньем насаждался тогда по всей Европе разного рода буржуазными революциями — и, прежде всего, революцией 1848-го года. «Антихристианский дух есть душа Революции, её сущностное отличительное свойство», — писал Тютчев по горячим следам событий сорок восьмого года, которые, в глобальном масштабе, упраздняли власть отнюдь не «феодализма» как способа производства, но самого христианского рыцарства, насаждая вместо этого власть жидов, менял и лавочников. Между Либерализмом и Революцией Тютчев ставил знак равенства, и, по обстоятельствам того времени, это было в высшей степени оправдано.

А если так, то… то кто, кто во всей Европе противостоял этому разрушительному процессу? — Если в основном, то только две державы, большая и маленькая — Россия и Рим. Каждая, разумеется, делала это со своими собственными целями, но действовали они, как ни парадоксально, на одной, общей, волне — и тоже поверх барьеров конфессионально-политических разделений. Да и вообще в европейской истории это был тогда тот самый момент истины, когда, если бы ни религиозные различия, волне либерального террора вполне можно было бы, объединёнными усилиями, воспрепятствовать. С одной стороны, это очень хорошо чувствовал император Николай Павлович, который в 1846 году посетил Рим, где молился у усыпальницы апостолов, и тогда, по словам того же Тютчева, «коленопреклоненный император был не одинок — вся Россия стояла там на коленях вместе с ним». Вот именно: вся Россия, не изменяя ни своей вере, ни своему предназначению, вернулась туда, откуда, собственно, всё и началось. Оставалось только дождаться ответного жеста и ответных действий — а особенно в эти времена общей опасности.

И именно с этой целью Тютчев и пишет уже упомянутую статью «Папство и римский вопрос», которую можно считать открытым письмом папе Пию IX. Называя римскую церковь «основой западного мира», а папство — «краеугольным камнем» европейской цивилизации, Фёдор Иванович призывает понтифика не соглашаться на секуляризацию своего государства — к чему, собственно, его так или иначе подталкивала вся европейская шелупонь. Вообще-то, если вдуматься, это было просто фантастически: в той стихии жидов, менял и лавочников, которая к тому времени захлестнула всю Европу, выстояло, несмотря ни на что, одно-единственное теократическое государство — папский Рим. С одной точки зрения оно было реликтом, анахронизмом, но вот зато с другой — цитаделью и крепостью, откуда потом можно было бы начать новый Крестовый поход, новую Реконкисту, новую Контрреформацию, новое контрнаступление, целью которого было бы… освобождение Европы. Её освобождение от власти жида, менялы и лавочника. Строго говоря, государство при кафедре святого Петра вообще было единственным в Европе христианским государством — как de jure, так и de facto; все же остальные государства, даже и монархические, даже и исповедующие «христианские принципы», были государствами жидов, менял и лавочников — государствами, подлинной религией которых была «революция», синонимичная для Тютчева либерализму. О чём он, в сущности, и писал, когда говорил, что современное ему государство, государство вообще, «потому лишь изгоняет государственные религии, что у него есть своя, и эта его религия есть революция».

Так что, суммируя все эти факты и предостерегая понтифика давать согласие на секуляризацию, Фёдор Иванович призывал его обратиться к «чудесному, блестящему, неожиданному вопросу» — к вопросу христианского единства, которое было принципиально достижимо именно потому, что, с одной стороны, Православная церковь «никогда не отчаивалась» в исцелении схизматиков (кстати напомню, что именно с лёгкой руки митрополита Филарета присоединявшихся к православию католических священников Церковь стала принимать «в сущем сане», то есть вполне признавая благодатность католических таинств), а, с другой стороны, «судьбы христианства на Западе всё ещё находятся в руках Римской церкви».

Одним словом, это был, конечно, момент истины, в полной мере отмечкееый и оцененный только таким гением мысли, поэзии и геополитики, каким был Фёдор Иванович Тютчев. А вот Пий IX, хозяин этого крошечного по размерам, но огромного по своему духовному потенциалу теократического государства — единственного острова, который к тому времени оставался от материка средневековой теократии, — был практически одинок — и среди своего окружения, и среди враждебных ему стихий революционного либерализма. И именно потому на данном историческом этапе его и ожидало неизбежное тактическое поражение: Рим как теократическое государство пал, и папа был низведён до униженного состояния «ватиканского пленника» при новых, либеральных, хозяевах Итальянской республики. Хотя, по сути дела, его мирское пленение было и его же христианским торжеством: ведь в конце концов и Христос тоже содержался под стражей при Синедрионе... Вот, собственно, и Пию IX тоже пришлось пережить свой Синедрион — власть всеевропейских жидов, менял и лавочников.

«Всё, что сберечь мне удалось, надежды, веры и любви, — в одну молитву всё слилось: переживи, переживи…» — писал Тютчев, оплакивая свои собственные душевные раны. Ну и, с другой стороны, римский первосвященник, адресат тютчевской статьи, тоже пережил — он «пережил и многое, и многих», как поётся в песне. Пережил — и четыре пятилетия спустя всё-таки взял свой реванш, созвав Первый Ватиканский собор и приняв — вопреки всем, вопреки всему, вопреки всему всеевропейскому кагалу — догмат о непогрешимости своих вероучительных суждений.

...А ещё через три года после этого Фёдор Иванович Тютчев смог умереть спокойно.

Потому что его статья «Папство и римский вопрос», была, оказывается, воспринята адресатом. Так или иначе — но воспринята.

И мы, я уверена, ещё не проиграли.